... умеет ждать.

- Ждите, а я ждать не стану.

С этими словами Екатерина сделала реверанс и направилась к двери, намереваясь идти в свои покои. Карл остановил ее.

- В конце концов, что же мне делать, матушка?! - спросил он. - Прежде всего я справедлив и хочу, чтобы все были мной довольны.

Екатерина вернулась.

- Граф, - сказала она Таванну, ласкавшему королевскую пустельгу, - подойдите к нам и скажите королю, что, по-вашему, надо делать.

- Ваше величество, вы позволите? - спросил граф.

- Говори, Таванн, говори!

- Ваше величество, как поступаете вы на охоте, когда на вас бросается кабан?

- Черт возьми! Я подпускаю его к себе и всаживаю ему в горло рогатину.

- Только для того, чтобы он вас не ранил, - заметила Екатерина.

- И ради удовольствия, - ответил король со вздохом, который свидетельствовал об удальстве, переходившем в кровожадность. - Но убивать своих подданных мне не доставило бы удовольствия, а гугеноты такие же мои подданные, как и католики.

- В таком случае, государь, ваши подданные-гугеноты поступят, как кабан, которому не всадили рогатины в горло: они вспорют ваш трон, - сказала Екатерина.

- Это вы так думаете, матушка, - молвил король, всем своим видом показывая, что не очень верит предсказаниям матери.

- Разве вы не видели сегодня де Муи и его присных?

- Конечно, видел, раз я пришел сюда от них. Но разве просьба его не справедлива? Он просил меня казнить убийцу его отца, который покусился и на жизнь адмирала. Разве мы не наказали Монтгомери за смерть мое...

... больше, чем мне хотелось бы.

- А этот несчастный молодой человек.., тебя интересует?

- Только.., только из сострадания.

- Ох уж это сострадание! Бедняжка королева! Эта-то добродетель и губит нас, женщин!

- Да, ты понимаешь, ведь с минуты на минуту ко мне могут войти и король, и герцог Алансонский, и моя мать, и, наконец, мой муж!

- Ты хочешь попросить меня, чтобы я приютила у себя твоего гугенотика, пока он болен, а когда он выздоровеет, вернула его тебе, не так ли?

- Насмешница! Нет, клянусь тебе, что я не захожу так далеко, - отвечала Маргарита. - Но если бы ты нашла возможность спрятать у себя несчастного юношу, если бы ты могла сохранить ему жизнь, которую я спасла, то, конечно, я была бы тебе искренне благодарна. В доме Гизов ты свободна, за тобой не подсматривают ни муж, ни деверь, а кроме того, за твоей комнатой, куда, к счастью для тебя, никто не имеет права входа, есть кабинет вроде моего. Так дай мне на время этот кабинет для моего гугенота; когда он выздоровеет, ты отворишь клетку, и птичка улетит.

- Милая королева, есть одно затруднение: клетка занята.

- Как? Значит, ты тоже спасла кого-нибудь?

- Об этом-то я и говорила твоему брату Карлу.

- А-а, понимаю; вот почему ты говорила так тихо, что я не слышала.

- Послушай, Маргарита, это изумительная история, не менее прекрасная, не менее поэтичная, чем твоя. Когда я оставила тебе шестерых телохранителей, а с шестью остальными отправилась во дворец Гизов, я видела, как поджигали и грабили один дом, отделенный...

... проводником Коконнаса, Коконнас же, не противясь и даже не раздумывая, отдал себя в его распоряжение. Он знал, что друг ведет его к неведомому врачу, вылечившему его в одну ночь своим таинственным питьем, тогда как все лекарства Амбруаза Паре медленно убивали его. Он из имевшихся у него двухсот дублонов сто отделил для безымянного эскулапа, которому он был обязан своим выздоровлением: Коконнас не боялся смерти, но это не мешало ему любить жизнь, и потому, как видим, он решил столь щедро наградить своего спасителя.

Ла Моль направился по улице Астрюс, вышел на большую улицу Сент-Оноре, свернул в переулок Прувель и наконец дошел до Рынка. Около старинного фонтана, в том месте, которое теперь называется Квадратным рынком, стояло каменное восьмиугольное сооружение, увенчанное широкой деревянной башенкой с островерхой крышей и скрипучим флюгером. В деревянной башенке были проделаны восемь отверстий, пересеченных, подобно тому, как геральдическая фигура, именуемая rasce [Перевязь (лат.).], пересекает гербовое поле, своего рода деревянным обручем с прорезями посредине такой величины, чтобы в них можно было просунуть голову и руки осужденного или осужденных, которых выставляли напоказ в одном, в двух или во всех восьми отверстиях.

Это странное сооружение, не имевшее себе подобных среди зданий, называлось позорным столбом.

К основанию этой своеобразной башни прилепился, словно гриб, бесформенный, кривой, косой домишко, с крышей, покрытой мшистыми пятнами, как кожа прокаженного.

Эт...