... ыхав эту весть, г-н де Сент-Эньян насупился и сделал свою обычную гримасу.

- В путь, господа, в путь! - сказал он затем своим офицерам.

- Но ведь, - возразили те, - мы измучены, генерал, мы умираем с голоду.

- Да, но вы живы, а если вы останетесь здесь еще час - вы будете мертвы, быть может, уже и сейчас слишком поздно.

Господин де Сент-Эньян не мог сказать ничего определенного, но он чуял, что за этим безлюдьем кроется какая-то грозная опасность.

Двинулись дальше; снова герцог Анжуйский ехал впереди головного отряда; г-н де Сент-Эньян предводительствовал срединной колонной; Жуаез ведал арьергардом.

Но вскоре отстало еще две-три тысячи человек - одни ослабели от ран, других изнурила усталость: они ложились врастяжку на траву или под сень деревьев, всеми покинутые, отчаявшиеся, томимые мрачным предчувствием. Позднее отстали те всадники, чьи лошади уже не могли тащиться дальше или были ранены в пути.

Вокруг герцога Анжуйского осталось самое большее три тысячи человек, крепких и способных сражаться.

Глава 3.

ПУТНИКИ.

Меж тем как совершались эти страшные события, предвещавшие бедствие еще более жестокое, два путника, верхом на отличных першеронах, в прохладный ночной час выехали из городских ворот Брюсселя на дорогу в Мехельн.

Они ехали рядом, не держа на виду никакого оружия, кроме, впрочем, широкого фламандского ножа, медная рукоятка которого поблескивала за поясом одного из них; свернутые плащи были приторочены к седлам.

Путники ни на шаг не отставали друг от д...

... вда? - почему вы были переодеты монахом? Признание за признание.

- Идет! - сказал Борроме.

- Бейте! - сказал Шико, протягивая открытую ладонь капитану, который размашистым движением хлопнул по руке Шико.

- Теперь моя очередь, - сказал тот.

И он ударил по своей ладони рядом с тем местом, где лежала рука Борроме.

- Отлично, - сказал Борроме.

- Вы, значит, хотите знать, почему я был переодет горожанином? - спросил Шико, причем язык его заплетался все больше и больше.

- Да, меня это занимает.

- И вы мне тоже доверитесь?

- Честное слово капитана. К тому же мы ведь договорились.

- Правда, я и забыл. Ну, так нет ничего проще.

- Говорите же.

- Двух слов будет достаточно.

- Слушаю вас.

- Я шпионил для короля.

- Как, шпионили?

- Да.

- Вы, значит, по ремеслу - шпион?

- Нет, я любитель.

- Что же вы разведывали у дома Модеста?

- Все. Я шпионил прежде всего за самим домом Модестом. Потом за братом Борроме, потом за маленьким Жаком, потом за всем вообще монастырем.

- И что же вы выследили, достойный мой друг?

- Я прежде всего обнаружил, что дом Модест - толстый болван.

- Ну, тут особой ловкости не требуется.

- Простите, простите! Его величество Генрих Третий не дурак, а считает дома Модеста светочем церкви и намерен назначить его епископом.

- Пусть себе. Ничего не имею против такого назначения, наоборот: в тот день я здорово повеселюсь. А еще что вы открыли?

- Я обнаружил, что некий брат Борроме не монах, а капитан.

- Вот как, вы это обнаружили?

- С первого взгля...

... ане этот благодатный ключ, и принял решение спрятать его так, как мы уже говорили.

Надо признать, что, просовывая пальцы в углубление камня, Шико ощущал некоторый трепет. Зато, почувствовав холод железа, он проникся блаженной, ни с чем не сравнимой радостью.

Так же обстояло дело с обстановкой в первой комнате, с дощечкой, прибитой к балке, и, наконец, с тысячью экю, дремавшими в дубовом тайничке.

Шико отнюдь не был скупцом, - совсем напротив, нередко он даже швырял полными горстями золото, жертвуя, таким образом, жизненными благами ради торжества идеи, согласно убеждениям, свойственным всем сколько-нибудь достойным людям. Но в тех случаях, когда идея временно теряла власть над плотью, то есть когда не было необходимости отдавать деньги, приносить жертвы - словом, когда в сердце Шико могли на некоторое время возобладать чувственные побуждения и душа разрешала плоти жить и наслаждаться, - золото, этот изначальный, неизменный, вечный источник плотских радостей, вновь обретало ценность в глазах нашего философа, и никто лучше его не сознавал, на какое количество частиц, способных дать человеку наслаждение, разделяется то почтенное целое, которое именуется одним экю.

- Черти полосатые! - бормотал Шико, сидя на корточках посреди комнаты и созерцая свое сокровище, - черти полосатые, у меня тут замечательный сосед, достойнейший молодой человек, он сумел сохранить мои деньги от воров и сам их не тронул. Поистине, такому поведению в наши дни просто цены нет. Черт побери, я должен пр...