... дину комнаты старый деревянный чемодан и ставил его `на попа`. Это был электромотор. Сам я усаживался на табуретке перед чемоданом и три часа подряд вертел ручку от мясорубки. На `поворотах` я постукивал чайной ложечкой по дну старой, закопченной алюминиевой кастрюльки - давал звонки. `Лезут под самые колеса! Жизнь, что ли, надоела?` - бормотал я себе под нос. Я слышал, что так именно ругаются вагоновожатые.

За моей спиной были расставлены стулья. На самом последнем стуле всегда сидела бабушка с кожаной авоськой на груди (я приспособил к сумке веревочные тесемки). Бабушка была одновременно и кондуктором и контролером.

Но только иногда бабушка засыпала, уронив голову на авоську, - наверное, уставала от длинного пути. И тогда я вместо нее шепотом объявлял остановки и шепотом кричал на пассажиров: `Ну, что остановились? Проходите вперед, там люди на подножке висят!`

Но на самом деле в моем вагоне был только один взаправдашний пассажир - черный кот по имени Паразит. Это бабушка его так назвала за то, что он однажды съел целую миску куриных котлет. Больше кот никогда ничего не таскал, а имя за ним так и осталось. Только называли мы его не как-нибудь грубо, а, наоборот, очень даже ласково: Паразитиком или даже Паразитушкой.

Наш черный кот не был знаком с правилами уличного движения - он то и дело выпрыгивал из вагона на полном ходу. Я резко тормозил, бабушка штрафовала Паразита. Но это на него нисколько не действовало, и он снова выпрыгивал на ходу, не пони...

... очно просил у нас с Липучкой защиты.

- Ага, понимаю. Стесняешься? - сказал Саша. - Ты, Липучка, отвернись.

Веник покорно задрал рубаху и обнажил свое худенькое и бледное тело.

- Тебе бы Снегурочку в театре изображать, - сказал Саша. - Куда тебя доктора от бешенства колют? Покажи. Веник испуганно схватился за живот.

- А вы что? Намерены... тоже колоть меня?

- Что я, сумасшедший, что ли? Как твоя мамаша? Веник вдруг решительно одернул рубаху, и его бледное личико гневно порозовело, чего я уж никак не ожидал.

- Вы, пожалуйста, мою маму не задевайте! - гордо произнес он.

Саша так и застыл с пузырьком в одной руке и с пробкой в другой.

- Ишь ты! `Не задевайте`! - удивленно и вместе с тем уважительно сказал он.

И, вроде бы извиняясь, добавил: - А чего же она нашего старого Бергена задевает? Бешеным его считает! Это же оскорбление, если хочешь знать.

Оскорбление собаки - верного друга человека! Понятно? Да уж ладно. Задирай рубаху!

Веник покорно задрал ее, и Саша стал мазать ему живот йодной пробкой.

- Тебя так после уколов мажут? - спросил Саша, разглядывая довольно большой коричневый островок, возникший на белой впадине, именуемой животом Веника.

- Та-ак... - протянул Веник. - Только вы уж очень густо... И много... И к чему вообще?..

- Во-первых, не `вы`, а `ты`! - сердито сказал Саша. - А во-вторых, совсем не густо: маслом кашу не испортишь! Теперь, когда придешь домой, задери рубашку и покажи своей маме. Понятно? И так каждый день б...

... как он? Как он? - не то заговорила, не то зарыдала она. - А я стою на дороге, стою... Все глаза проглядела. Ну, как он, доктор?

Дедушка опять спокойно и даже чуть-чуть насмешливо ответил:

- С лежачим-то с ним легче будет. Теперь уж он обязан подчиняться. А то ведь не сладишь с ним! Артиллерия, говорит, медицине не подвластна... - Внезапно дедушкин голос изменился - стал натянутым, сухим: - А могло быть худо. Совсем худо. Если бы вот не их плот!

Дедушка кивнул в нашу сторону.

НЕОЖИДАННЫЙ ЭКЗАМЕН

В конце концов Веник все-таки засыпался. Однажды Ангелина Семеновна, обеспокоенная его долгим отсутствием, совершила налет на поликлинику и все узнала. Она выяснила, что Веник уколов не делал и что сейчас их делать уже поздно, потому что если собака была бешеная, так и Веник в ближайшие дни непременно должен взбеситься.

Ангелина Семеновна уложила Веника в постель, хотя никто ей этого не советовал. Она не выпускала его из дому, чтобы он опять не попал под влияние `подозрительной компании` - так она называла Сашу, Липучку и меня.

Считая первым и самым главным признаком бешенства водобоязнь, Ангелина Семеновна заставляла Веника выпивать в день по десять стаканов чаю и съедать по три тарелки супа, а когда он отказывался, она начинала ломать руки и кричать:

- Скажи мне правду, Веник! Скажи маме правду! Тебе страшно смотреть на суп, да? Страшно? А что ты испытываешь, когда я наливаю тебе чай?

- Меня тошнит, - отвечал Веник.

- Ну вот! Конечно! Все п...