... бесполезного предмета в несчетное множество других, столь же бесполезных.

Вот почему мать, едва услышав слово `старьевщик`, покачала головой с некоторым беспокойством.

Но она не сказала, о чем думает, а только спросила меня:

- Носовой платок у тебя есть?

Ну конечно же, у меня был носовой платок! Он лежал в моем кармане, совершенно чистый, уже неделю.

Охотнее всего я пользовался платком, чтобы навести глянец на ботинки или вытереть свою скамью в школе; обычай сморкаться в тонкую тряпицу да еще класть ее потом в карман казался мне нелепым и отвратительным. Однако раз уж дети являются на свет слишком поздно, чтобы воспитывать родителей, они вынуждены мириться с их неискоренимыми чудачествами и никогда их не огорчать. Вот почему, вынув из кармана носовой платок и прикрыв его уголком довольно основательное чернильное пятно на ладони, я помахал моей сразу успокоившейся маме и вышел с отцом на улицу.

* * *

У обочины тротуара я увидел ручную тележку, которую отец взял у соседа.

Надпись, выведенная черными буквами на стенке тележки, гласила:

БЕРГУНЬЯС ДРОВА И УГОЛЬ

Отец, пятясь, стал между оглоблями и взялся за ручки.

- А твоя задача, - сказал он, - тормозить, когда мы будем спускаться по улице Тиволи.

Я посмотрел на эту улицу, которая круто поднималась вверх, словно гора для катанья на салазках.

- Но, папа, - заметил я, - ведь улица Тиволи идет вверх!

- Да, - отв...

... м - мало, видите ли, я учу наизусть! - и спросил:

- Это почему еще?

- Ну как же, - ответил дядя, - неужели тебя ничуть не тронули чувства, вдохновлявшие этих скромных крестьян?

Я молча грыз кончик своей вставочки с пером и глядел в окно, за которым лил дождь, покрывая черным лаком ветки смоковницы.

Дядя Жюль настойчиво добивался ответа:

- Почему же эта виноградная кисть обошла все семейство? Он смотрел на меня глазами, полными доброты. Мне захотелось доставить ему удовольствие, я напряг свои мыслительные способности, сосредоточившись на этой проблеме, и вдруг меня осенило:

- Потому что ее побрызгали купоросом!, Дядя Жюль уставился на меня, стиснув `зубы, и весь побагровел. Он хотел что-то сказать, но от негодования у него даже дух захватило. Тщетно выдавливал он из себя какие-то гортанные звуки, не в состоянии произнести что-нибудь членораздельное. Затем, привстав со стула и воздев руки к небу, он в исступлении проговорил:

- Вот! Вот! Вот!

Это троекратное `вот` вылетело точно пробка из закупоренной бутылки, и дядя Жюль наконец разразился:

- Вот плоды безбожного воспитания школы! Величайшие достижения христианской любви он объясняет страхом перед медным купоросом! Ведь этот ребенок не чудовище, но то, что он ответил, причем вполне непосредственно, просто чудовищно! Подумайте, дорогой Жозеф, какая огромная и страшная ответственность на вас падает!

- Да будет вам, Жюль, - вме...

... ый сук, дрожа от страха, что вот-вот выскочит раненый кабан, тот самый, который разбросал на десять метров вокруг внутренности однорукого браконьера.

Но, когда ничего подобного не случилось, меня стали терзать другие мысли:

а вдруг кабан в эту минуту потрошит моего папу? И я взмолился богу - если только он есть, - чтобы он наслал кабана на дядю Жюля: ведь дядя верит в рай, стало быть, умирать ему легче.

Но берет появился слева от меня, над красным можжевельником: дядя высоко поднял черную птичку величиной с голубенка и крикнул: `Дрозд замечательный!` Из чащи дрока вынырнул картуз и поспешил к нему. Они о чем-то уговорились и снова пошли в разные стороны.

Я слез с дерева и устроил сам с собою совещание. Нужно ли спускаться вслед за ними в ложбину? Кустарники были так высоки, что мешали мне видеть охоту; кроме того, как и говорил Поль, охотники могут ненароком пальнуть в меня.

Если же я буду по-прежнему идти вдоль гребня до самого края гряды, прячась за фисташковыми деревьями, то я все увижу, оставаясь для них невидимым. И вот еще что: предположим, они ранят кабана; он все равно не доберется до меня, и я могу даже прикончить чудовище, сбросив на него обломки скал. Итак, я понесся бегом сквозь заросли дубка-кермеса, царапавшие мне икры, сквозь можжевельник и хвою... Сначала я сделал довольно большой крюк по плато, затем проник в чащу и вышел к обрыву.

Они были внизу, в широкой ложби...