... ного роста, усатых, с закрученными за спиной руками, с опущенными хмурыми лицами. Впереди шел пристав, без фуражки: на сизо-бритой голове его у виска чернела запекшаяся кровь;

рыжими яркими глазами он торопливо перебегал по ухмыляющимся лицам толпы;

погоны на пальто его были сорваны с мясом.

- Дождались, соколики! - говорили в толпе.

- Пошутили над нами, - будя...

- Поцарствовали...

- Племя проклятое!.. Фараоны!..

- Схватить их и зачать мучить...

- Ребята, наваливайся!..

- Товарищи, товарищи, пропустите, соблюдайте революционный порядок! - сорванными голосами кричали гимназисты; взбежали, подталкивая городовых, на крыльцо думы и скрылись в больших дверях. Туда же за ними протиснулось несколько человек, в числе их - Катя, Даша и Телегин.

В голом, высоком, тускло освещенном вестибюле на мокром полу сидели на корточках пулеметчики у аппаратов. Толстощекий студент, одуревший, видимо, от крика и усталости, кричал, кидаясь ко всем входящим:

- Знать ничего не хочу! Пропуск!..

Иные показывали ему пропуска, иные просто, махнув рукой, уходили по широкой лестнице во второй этаж. Во втором этаже, в широких коридорах, у стен сидели и лежали пыльные, сонные и молчаливые солдаты, не выпуская из рук винтовок. Иные жевали хлеб, иные похрапывали, поджав обмотанные ноги.

Мимо толкался праздный народ, читая диковинные надписи, прибитые на бумажках к дверям, оглядываясь на бегающих из комнаты в ...

... ы. У плетня, где на сирени лопнули почки, лежал лицом вниз полузакрытый труп, покрытый мухами.

На паперти говорили вполголоса:

- Была у меня невеста, красивая, чудная девушка, так и помню ее в розовом платье с оборками. Где она теперь - не знаю.

- Да, любовь... Как-то даже дико... А тянет, тянет к прежней жизни...

Чистые женщины, ты великолепно одет, спокойно сидишь в ресторане... Ах, хорошо, господа...

- А пованивает этот большевичек. Засыпать бы его...

- Мухи сожрут.

- Тише... Постойте, господа... Опять ураганный огонь...

- Поверьте мне, это - конец... Наши уже в городе.

Молчание. Все повернулись, глядят на восток, где серо-желтой тучей висят дым и пыль над Екатеринодаром. Ковыляя, подходит рыжий, худой, как скелет, офицер, садится, говорит:

- Валька сейчас умер... Как кричал: `Мама, мама, слышишь ты меня?..`

Сверху с паперти проговорил резкий голос:

- Любовь! Барышни с оборками... Еррррунда. Обозные разговоры. У меня жена покрасивее твоей невесты с оборками... и ту послал к... (Зло фыркнул носом.) Да и врешь ты все, никакой у тебя невесты не было... Наган в кармане да шашка - вот тебе вся семья и прочее...

Рощин, ходивший с винтовкой в карауле у церкви, остановился и внимательно взглянул на говорившего, - у него было мальчишеское, со вздернутым носом, светловолосое лицо, две резкие морщины у рта и старые, тяжелые, мутно-голубого цвета глаза непроспавшегося убийцы. Р ...

... колено зашедших в воду, на травянистый бугор, куда взобрался бык, озираясь на невиданное, неиспытанное чудо весны.

Странно, очень странно, - Рощин все это время, начиная с Екатеринослава, мало вспоминал о Кате. Как будто она отошла вместе с его прошлым, - слишком неразрывно была связана с жизнью, страстно им самим осужденной... Возвращаясь мыслью к Кате, - он возвращался к тому самому Рощину, увиденному им когда-то в парикмахерском зеркале: тогда у него не хватило отвращения, чтобы выстрелить, по крайности, хоть плюнуть в свое отражение, - теперь бы он сделал это.

Две весны тому назад его чувство к Кате, казалось, наполняло вселенную, - всю вселенную за его сморщенным лбом смертельно растерянного и обиженного человека. Тогда ему нужна была Катина любовь, особенно нужна была в одинокий час, в екатеринославской гостинице, когда он глядел на дверную ручку, на которой можно повеситься... А теперь - не нужна? Так, что ли? В Ростове предал Катю в первый раз, в Екатеринославе - во второй?

Он глядел на плывущие берега, втягивал всей грудью медовый влажный воздух и не чувствовал ни угрызений, ни раскаянии. Нет, в Екатеринославе предательства не было... Там кончался расчет с прошлым. И была Маруся...

Пропела коротенькую, невинную, страстную песню о новой жизни, - вот об этом весеннем полноводье, о неизмеримом, неизведанном счастье.

Бык, стоявший на травянистом холме, зареве ...