... ил. Час утром, два часа в полдень и час вечером.

Это был почти арестантский режим. Завтрак, обед и ужин мне приносил в термосах закутанный с ног до головы в белый бурнус араб. Я был совершенно уверен, что он либо глу-хонемой, либо ровным счетом ни слова не понимает ни на одном языке, кроме своего, либо имеет строгие инструкции со мной не разговаривать. Все вопросы, которые могли у меня возникнуть, я должен был решать со Шварцем. Он регулярно навещал меня два раза в день, а иногда и чаще. Всегда очень любезный, веселый, он справлялся о моем здоровье, спрашивал, не написал ли я письма своим родителям и знакомым.

- Добрый день, господин Мюрдаль, - вдруг услышал я его голос над своей головой.

- Добрый день, - ответил я сухо.

- Итак, вы, говорят, освоили спектральный анализ, не правда ли? - спросил он добродушно, усаживаясь в кресло и закуривая сигарету.

- Н-не знаю. Я еще не пробовал.

- Во всяком случае, с теорией у вас все в порядке. Я пожал плечами.

Наверно, Пуассон доложил ему о моих успехах.

- Я хотел бы, чтобы вы продемонстрировали мне, как вы собираетесь выполнять спектрофотометрирование растворов.

Ни слова не говоря, я извлек из ящика стола цилиндрическую кварцевую кювету. Войдя в препараторскую, я взял из шкафа первый попавшийся пузырек, высыпал на ладонь немного вещества и бросил его в плоскодонную колбу. Затем из крана я налил воду. Когда раствор был готов, я стал запол...

... рез день после моего разговора с Фернаном мне перестали приносить пищу, Ни утром, ни днем, ни вечером не появился араб с термосами, и я, совершенно изголодавшийся, позвонил фрау Айнциг. Ответа долго не было, а когда она взяла трубку, ее голос был резким и раздражительным. Она опередила мой вопрос:

- Не умрете, Мюрдаль! Мы все в таком положении. Мне есть хочется не меньше, чем вам, Ждите.

Вместо ужина я вышел на свою `прогулку`, раздумывая над тем, почему вдруг институт Грабера оказался без еды. Пройдя к бараку Шварца, я хотел было войти, чтобы поговорить с доктором о таком неожиданном повороте дел, как вдруг дверь открылась и на песок выскочил Джованни Сакко, итальянец-синтетик. Его черные глаза выражали ярость.

- Синьор, вы тоже голодаете? - спросил я. Сакко оглянулся по сторонам и сделал мне едва заметный знак подойти поближе.

- Голод - это еще полбеды. Скоро нам придется умирать от жажды...

- Почему? Разве перестали возить воду? Он криво улыбнулся.

- В том-то и дело, что нет. С водой все в порядке. Но только пить ее...

- Что?

Джованни пожал плечами. Затем он заговорил быстро-быстро, путая французские и итальянские слова;

- Все дело в воде... Мне так кажется... Эти арабы давно ее здесь не пьют... Иначе зачем бы они отсюда бежали... А теперь здесь нет ни одного туземца... Все проклинают воду... Все дело в ней...

Я в недоумении смотрел на итальянца. Вдруг е ...

... рь с ним сделали!

- Будьте вы прокляты!..-простонал Фрелих. К нему подошел генерал и изо всех сил ударил по его лицу железной палкой.

- Будьте вы прокляты... - продолжал говорить немец. Это было страшно.

Немецкий генерал избивал своего изуродованного соотечественника! А тот с нечеловеческим упорством продолжал повторять слова проклятья.

В это время послышался громкий хохот Грабера.

- Вот видите! Вы его лупите, а ему все нипочем! Каков, а? Ведь такие устоят против чего угодно!

- А ну-ка, поставьте его к стенке,-скомандовал озверевший немец.-Дайте по нему хорошую очередь, чтобы знал!

- Не стоит. Он еще не полностью отвердел. Его тело еще недостаточно плотное.

- Черт с ним. Ставьте! - приказал генерал, вытирая платком потное лицо.

- Будьте вы прокляты...- стонал Фрелих.

- К стенке! Нечего церемониться!-настаивал немец.

- Может быть, не стоит, господин генерал, - заметил американский полковник.

- К стенке! Вы, американцы, должны научиться быть жестокими, иначе мы никогда не выиграем войну! - Через неделю он будет как и все, - пояснил Грабер.

- Будьте вы прокляты...

- К стенке!!

Грабер с сожалением пожал плечами и, подойдя к Фрелиху, стал подталкивать прутом. Тот медленно пошел к стенке, и я заметил, что в его осанке еще осталось что-то человеческое, живое. Он шел, подняв тяжелую голову так высоко, как мог, а его неподвижные глаза горели ненавистью.

От ярости ...