... ри таких нагрузках организм требует.

- Допинг? - спросила Майя.

- Ты что, рехнулась? - Глаза тренера округлились, изображая возмущение.

- Подколем тебе витаминчики, таблеточек тонизирующих покушаешь.

- Не надо песен на болоте, - Майя рассмеялась. - Вы подколете мне мужской гормон, и голос у меня будет, как у мужика оттягивать в хрип.

Никогда!

- Дело твое. - Он пожал плечами и отвернулся. - Впереди Европа.

В соревнованиях на первенство Европы Майя была третьей. Руководитель, бывший комсомольский работник, человек лет сорока с лишним, в легкой атлетике разбирался, знал, что бегать надо быстрее, прыгать дальше и выше, что золотая медаль хорошо, а бронзовая значительно хуже. Когда Майя закончила дистанцию, он, страдая одышкой, подбежал, обнял за мокрые плечи, полез целоваться.

- Молодец! Но! - Он поднял пухлый палец - Надеюсь, понимаешь? На Олимпиаде бронза нам не нужна. А так молодец!

У Майи кружилась голова, ноги мелко дрожали, она бездумно кивала, вяло отпихивая навалившегося на нее руководителя.

Майе исполнилось двадцать два, она утвердилась в первом резерве сборной. Мужчины в ее жизни, не как начальники, а как существа другого пола, значили крайне мало. Они улыбались, заискивали, ухаживали, с одним она время от времени нехотя ложилась в постель. До Олимпиады оставалось два года. Майя хотела быть золотой - какие уж тут мужики, успеется. Это ее первая и по...

... олик какова первейшая заповедь там? - Он махнул рукой, и Толик заметил на его запястье бледную татуировку. - Не у капиталистов, упаси меня боже, а в зоне, где тоже люди живут. Она проста: никого не бойся, ни у кого не проси и никому не верь.

Одновременно с татуировкой Толик отметил и тягучую блатную манеру говорить. Он ответил:

- Не ведаю, та жизнь ко мне никаким краем.

- Степаныч. - Помнишь его, - тоже так полагал, так он уже год под следствием скоро суд. Если под - вышку не подведут у него `в особо крупных размерах` и иные дела срок определят предельный. Там родного, и захоронят возраст, здоровье - пятнадцать лет не вытянет. Ты Толик молодой крепкий тебе куда как легче.

Толик хотя и не знал за собой ничего вдруг вспотел.

- Жаль Степаныча, по мне он вполне приличный мужик.

- Считалось приличный, но по старым правилам, а судить его станут по новым.

- Жаль, - повторил Толик. - Только мне это ни к чему.

- Думаешь? - Иван Иванович снял очки потер переносицу. - А девочка что три года тому назад из чердачного окна выбросилась? Уголовное дело в сейфе прокуратуры пылится так папку достанут пыль отряхнут.

- Я при чем? С девчонкой один из гостей занимался. - Толик облегченно вздохнул выпил коньяку.

- А привез девочку кто? Опять же Толик и на второй этаж ты ее пьяную отнес и дверь комнаты снаружи запер. Содельник ты Толик, годов так от пяти до десяти определят.

- Слушай,...

... злости к Кружневу не испытывал. - Чего же ты такой злой и глупый? Может, мне его пожалеть и по головке погладить? Но ведь если я его сейчас не приструню, придется отпускать. А если яд у него есть и спрятан? И он маленьким фюрером-победителем начнет по гостинице разгуливать? Очень не хочется раньше времени тебя в холодную воду окунать, замерзнуть можешь, да приходится`.

Гуров знал, что при воссоздании событий преступления сильнее всего срабатывает какая-нибудь деталь, мелочь. Так Лебедева доконали розовые махровые гвоздики, да еще Гуров упомянул, что гвоздик было девять.

- Вот работенка! - Гуров встал, подошел к кровати, заглянул под нее, затем открыл шкаф. Кеды стояли за шкафом, в углу. Гуров поднял их, внимательно оглядел.

- Вымыл. - Он бросил кеды к ногам Кружнева. - Ты так сердился на мою глупость, что ночью чуть было мне голову не проломил.

- Что? - Кружнев вскочил.

- Только без рук! - Гуров открыл дверь. - Ночью не проломил, днем оставь мою голову в покое.

- Беззаконие! Произвол! - Кружнев упал на стул. Как все слабые люди, он впадал из одной крайности в другую. Только что он глумился и поучал, сейчас, безвольно опустив плечи, плакал.

- Да видел я тебя, Кружнев. и узнал. - Гуров понял, что опасность миновала, и дверь закрыл. - А вот Таня тебя не видела. Если бы мы творили беззаконие, то сговорились бы, дали на тебя прямые показания, и сидел бы ты сейчас...