... я не хочу говорить об том по телефону. Ты можешь приехать?

-- Я выезжаю. Только оденусь.

-- Спасибо, Стив.

Карелла положил трубку и с минуту в задумчивости смотрел на нее. Потом повернулся и пошел в ванную. Вернувшись в спальню, он закрыл жалюзи, чтобы солнечный свет не беспокоил Тедди, оделся, написал ей записку и положил на постель, прислонив ее к своей подушке. Потом с истосковавшейся нежностью осторожно погладил жену по груди, вздохнул и вышел. Она так и не проснулась, когда он осторожно прикрыл за собой дверь квартиры.

Томми Джордано жил один в собственном доме в пригороде Риверхед, менее чем в трех милях от дома Кареллы. Он был ветераном корейской войны, с которым судьба сыграла мрачную шутку, когда он был за границей. В те годы, когда каждая американская семья, у которой кто-либо из родственников служил в армии, с тревогой думала об утопавших в дорожной грязи и гибнувших под вражескими пулями солдатах, а каждый воин, оставивший дома близких, с напряжением ожидал атак корейской кавалерии, сопровождавшихся оглушительным грохотом барабанов и пронзительным ревом труб, вряд ли кому-то изних пришло бы в голову, что обычная, повседневная жизнь в Соединенных Штатах тоже таит в себе смертельную опасность. Томми пришлось узнать об этом с потрясшей его внезапностью.

Как-то в холодный, дождливый день его вызвали к капитану. Когда он вошел в заляпанную грязью командирскую палатку, капиган сообщил...

... Он здесь живет?

-- Да, а вы кто такие, черт побери?

Майер терпеливо открыл бумажник и показал ей приколотый к коже жетон полицейского.

-- Полиция, -- сказал он.

Женщина посмотрела на жетон.

-- Ну хорошо, мистер Детектив, -- сказала она. -- Что натворил Соколин?

-- Ничего. Мы просто хотим задать ему несколько вопросов.

-- О чем?

-- О том, что он, по всей вероятности, собирается натворить.

-- Его нету дома, -- сказала женщина.

-- А как ваше имя, сударыня? -- все так же терпеливо спросил Майер.

Если и было свойство, которым Майер обладал в избытке, так это терпение. Помимо того, что он родился в патриархальной еврейской семье, в квартале, где жили в основном неевреи, судьба с самого начала преподнесла ему подарок: его престарелый папаша Макс Майер, ставший с годами склонным к причудам, решил, не ломая головы, дать своему запоздалому отпрыску то же имя, что и фамилию. Таким образом он как бы ружейным дуплетом разом расквитался с теми силами, которые без всяких просьб даруют детей под занавес жизни. Задумано -- сделано. Нельзя сказать, чтобы в его шутке совсем не было юмора, но он явно не учел, что тем самым с самого рождения повесил своему сыну жернов на шею. Впрочем, утверждать, что все свое детство Майер Майер только и делал, что непрерывно дрался из-за своего имени или религии, было бы явным преуменьшением. Он не только дрался, он еще и медленно вызре-...

... - Ты видишь его? Его, его, его, его, его...

-- Он у меня на прицеле. Прицеле, прицеле, прицеле, прицеле, прицеле...

-- Не промахнись на этот раз!

-- Не промахнусь.

-- Тщательно прицелься.

-- Хорошо... Они уже начинают пускать ракеты, пока маленькие. Я не люблю фейерверки, они напоминают мне настоящую стрельбу, а я ненавижу, когда стреляют.

-- Марти, заткнись, сосредоточься на том, что ты делаешь.

-- Я сосредоточен. Смотри: теперь запускают огненные колеса!

-- Ты не потерял его?

-- Нет.

-- Не стреляй! Дождемся больших ракет: нам нужно, чтобы взрывы заглушили выстрел. Не стреляй пока, Марти!

-- Не буду, не буду... -- нагромождение фраз, раскаты грома, орудийные выстрелы... Коттон Хоуз карабкался вверх по тоннелю беспамятства, наполненному эхом звуков и голосов, которые вибрировали у него з голове, сливаясь в один бессмысленный шум, пока наконец чернота не уступила место яркому свету снаружи, ослепительным огненным колесам фейерверка, да, фейерверка, который пускают сейчас в...

Он зажмурился. Попробовал пошевелиться. Он был стянут, как цыпленок для жаркого тетушки Сэди: его руки были привязаны к ногам за спиной, отчего живот, на котором он лежал, был круто изогнут наподобие основания огромного коня-качалки. Он повернул голову: теперь ему было видно окно. На фоне окна четко вырисовывался силуэт неандертальца, согнувшегося над ружьем; над ним, положив одн...