... м стеклом и шагнул в пропитанное запахом сигар тепло, в негромкий гул голосов, в котором, как лейтмотив, угадывалось:

- Добрый вечер, баас!

Стены были темные. Мебель тоже. Кафе `Старая каланча` копировало тяжеловесный и строгий стиль ратуши, и, как в ратуше, стены были украшены гербами, а камин окружен резным деревом.

Не торопясь, пожалуй, даже нарочито медленно, Терлинк снял шубу, посмотрел налево, направо, заглянул в карты игроков в вист, оценил расположение фигур на шахматной доске и наконец уселся на свое место между прилавком и камином.

Бургомистр щелкнул футляром. Он докурил сигару до половины и, как всегда в такой момент, достал другой янтарный мундштук, длиннее, чем первый, чтобы дым проходил то же расстояние и сохранял одинаковую температуру.

Второй мундштук также хранился в футляре, лежащем в другом кармашке жилета.

Кес, владелец `Старой каланчи`, подал Терлинку кружку коричневого пива, покрытого кремовой пеной:

- Добрый вечер, баас!

- ...вечер, Кес!

По правде говоря, слова эти звучали более тяжеловесно и жестко, потому что говорили здесь по-фламандски, да еще с местным вернским акцентом.

Так что Кес на самом деле сказал:

- Goeden avond. Baas.

А Терлинк буркнул нечто вроде:

- ...den avond, Kees.

Репродукции на стене изображали: одна - на четверть искуренную сигару, которая лежит на столе, покрытом скатертью с бахромой; другая - блаженно улыбающегося толстяка кур...

... тати, теперь это должно произойти скоро...

Если бы спросили мое мнение... Трефы! Нет, нет, бубен не имею... Если бы спросили мое мнение, я ответил бы, что Леонард нарочно выбрал такое время для прогулки по Франции. Его бронхит и совет доктора отправиться на юг - это, конечно, чушь... Чего вы ждете, Леопольд? Играйте же. И знаете, что я еще сказал бы? Что он посылает столько открыток, чтобы доказать: он на юге Франции, а не там, где вы думаете.

- Партию в шашки, Кес? - со вздохом предложил Терлинк.

Содержатель кафе убедился, что все стаканы полны и у него есть несколько минут передышки. Иногда то здесь, то там еще раздавались отдельные фразы, увязывались между собой во времени и пространстве и рано или поздно сливались в одно целое. И центром этого целого был в конечном счете Терлинк.

Он сделал то, чего от него хотели. По-терлинковски произнес свою фразу, которую остальные смогут пережевывать еще в течение долгих часов:

- Иным людям легче сделаться ничем, чем перестать быть чем-то...

По-моему, вы проиграли, Кес... Сигару?

- Йорис.

Было темно. Только между занавесями в спальню проникал и падал на линолеум тонкий луч серебряного света.

- Йорис...

Он не ответил. Тереса вздохнула, повернулась в постели, попыталась опять заснуть. Потом кашлянула. Она нелегко отказывалась от задуманного.

Она затаила дыхание, чтобы услышать, как дышит муж, и убедиться, что он еще не спит. Тогда он постарался дышать ...

... е. Марта перегнулась через перила:

- Вы, Йорис?

Он хотел подняться, но она спустилась сама.

- Доктор Постюмес считает, уже недолго. Самое ужасное, что Тереса догадывается. Она попросила кюре соборовать ее. Он скоро придет.

Да. Ну что ж!

Да так да.

Нет так нет.

Мог ли Терлинк сказать это вслух? Хотя бы признаться себе в этом?

Разве он чудовище? Грубая скотина?

Он бесился. Бесился при мысли, что Манола сейчас наверняка у Лины и пересказывает ей их дневной разговор.

Он бесился при мысли...

Комната там, на набережной, и беспорядок в ней, комическая важность Элси, виноград на подносе, пустая бутылка из-под шампанского на каком-нибудь неподходящем месте, Лина, вечно улыбающаяся так, словно она не понимает, словно она ничего не поняла в жизни...

Вот так всю жизнь ему придется...

- Кюре! - повторил он тем же тоном, каким сказал бы `до-ре-ми-фа-соль... `

Ладно! Надо продолжать.

- Мария, вы как будто получили паштет и ананас?

Первым делом - наверх, на третий этаж, харч Эмилии. Она была беспокойна и взъерошена, как животное, чующее грозу.

Затем этажом ниже. Тереса!

Тем хуже для него! Понадобилось мужество, чтобы распахнуть дверь и встретить взгляд жены, который ждал, впивался в мужа, высматривал в нем все чужое и настораживающее, спрашивал, искал, тревожился...

А тут еще неподвижная, как кариатида, свояченица Марта, уже склонившая голову, словно над изголов ...