... ршей дочери поэта. Затем другие родственники вступили во владение наследством. Пришло время, род закончился, прямых наследников больше не было. Собственность перешла в чужие руки. Новые хозяева превратили часть здания в маленькую гостиницу. У дверей прибили вывеску на кронштейне; деревенский маляр написал голову девушки.

В доме, где поэт провел свою юность, валялись приезжие; хозяин гостиницы торговал ночлегом и пищей.

В честь шекспировских премьер чеканились медали; начали выходить бесчисленные тома исследований его творчества.

Теперь там, где началась его жизнь, раздавались удары топора, пахло кровью и сырым мясом. Не следует предполагать драмы: в нижнем этаже мясник открыл свою лавку. Висели освежеванные туши, хозяйки покупали фарш, вырезку.

Гаррик, Эдмунд Кин, Мочалов прославляли образы Шекспира; его уже назвали великим Гете, Стендаль, Пушкин, Белинский. Слава росла, а собственность меняла хозяев.

В 1847 году на заборах появилась афиша, набранная крупным шрифтом:

`Волнующая сердце реликвия`, `наипочтеннейший памятник величайшему из живших на земле гениев` будет продаваться 16 сентября с аукциона. Курсив кричал о `бессмертном барде` и `славнейшем периоде истории Англии`. Возвышенные слова должны были взвинтить цены, усилить надбавки к объявленной стоимости.

`Это был шедевр паблисити`, - пишется в книге, посвященной истории стратфордского музея.

Объявле...

... сопоставляет происходящее с внутренней опухолью, растущей, убивающей организм, но внешне еще не обнаруженной.

Времена `заплыли салом`, как ожиревший бездельник. Это - болезненная тучность; уже трудно дышать, и сердце бьется тяжело, с перебоями.

Время у Шекспира не отвлеченное представление, а совокупность обстоятельств.

Все сошло с колеи, вышло из пазов - и нравственные связи, и государственные отношения. Все жизненные обстоятельства вывернуты. Эпоха круто свернула с пути; все стало болезненным и неестественным, как вывих.

Все поражено порчей.

Низменные плотские начала владеют людьми. Гнусность поступков прикрывается лживыми словами. Шекспир называет их раскрашенными. Клавдий говорит: щеки шлюхи так же уродливы под белилами и румянами, как `мои дела по сравнению с моими раскрашенными словами`.

Искусство подмалевки скрывает картину подлинной жизни. Если стереть ретушь, можно увидеть, что суть происходящего не только не сложна, но просто удивительна своей несложной обыкновенностью. Духовность и душевность - только раскрашенные слова, а на деле все просто. Проще, нежели у животных.

Гертруда забыла умершего мужа через два месяца после его смерти.

`Зверь, лишенный дара мыслить, печалился бы больше`. Но даже это сравнение кажется Гамлету сложным и возвышенным, он ищет более наглядное и обыденное - королева Дании вступила в новый брак `прежде, чем износил...

... ию нимба поможет для начала изгнание Фальстафа. Толстяк - вовсе не злой гений, охотник за молодой душой, а жертва, заранее заготовленная и откормленная.

Жирный телец - знаменитый в Лондоне не менее собора св. Павла - особенно эффектен для заклания.

На притворную дружбу юноши из дома Ланкастеров Фальстаф ответил искренней любовью. В течение двух хроник юноша не раз подшучивал над стариком: прикидывался вором, слугой, но самым смешным было прикинуться другом. Первые розыгрыши заканчивались потасовкой, последний - смертью.

Английские исследователи открыли немало интересного в генеалогии Фальстафа. В предтече хроники, о которой идет речь, попала и притча о блудном сыне, а Фальстафу приписали родство с Дьяволом и Пороком мистерий, Развратителем юности в моралите. Однако следы такого родства ужо трудно обнаружить. Если бы за отношениями шекспировских героев стояли Добродетель и Порок, то в заключительной сцене Порок должен был бы предстать в особенно неприглядном виде. Вместе с королем Англии и зрители должны были бы изгнать Фальстафа из своих сердец.

Узнав о воцарении друга, сэр Джон мчится в Лондон. Он стоит возле Вестминстерского аббатства, переполненный счастьем:

- Вот я стою здесь, - задыхаясь от радости, говорит Фальстаф, - забрызганный еще грязью дороги, и потею от желания видеть его; ни о чем другом не думаю; забываю о всех остальных делах, как ...