... ние партийных деятелей демократического либо консервативного толка. Другие пришпоривают перья, погоняя уже литературу, а не себя самих, точно б загнанную никудышную клячу. Самые простодушные, засучив рукава, берутся со всегдашним ремесленным усердием за новое дело, за поиски новой литературы. Именно новой, а не какой-нибудь другой, она и представляется среднему поиздержавшемуся в советской литературе критику эдакой золотоносной жилой.

Однако Петр Вайль и Вячеслав Курицын рассудили на страницах `Литгазеты`, не сговариваясь вроде бы, что изучение литературы - это шарлатанство; изучают за деньги, а про про себя-то знают, что законов в литературе нет, потому как - не наука. Вайль выговаривал себе место свысока - парить над всеми. Ему от прогнозов скучно и дальше аж на восемь пунктов тошнит - кончается где-то на `мессианском призвании русской литературы`. Но неужто Вайль всерьез отрицает, так сказать, величие и многосложность литературы? Мы же знаем его эстетство, умозрительность. И знаем Курицына, громоздящего идеологемы с теориями, будто лестницу в небеса.

Рассуждение, что книга существует для того, `чтобы читать`, жизненно для потребителей литературы, которая, однако, имеет еще глубокое творческое продолжение и может быть интересна как материя, как факт. Творческое, а не потребительское, отношение к ней и рождает потребность в исследовании. Если она есть, то органична и ...

... жизни, но кто думает, чувствует на том же языке, на каком пишется эта литература, давно уж им не доступная даже своей ценой? Они - твари бессловесные. А она, литература - вся из себя словесная.

Вопрос теперь в том, что героями литературными еще становятся те л ю д и, что не смогли б даже о себе самих прочесть; возможно, - не смогли б и понять, прочти им кто-то вслух. Но произведения такие все же еще пишутся именно ради этих людей и об этих людях, а прочтут их да отвращение испытают как `простые читатели`, некто `Иван Дурасов`, `Анна Вербиева`, `Андрей Васильев`, `Аделаида Метелкина` и прочие псевдонимы. Что происходит? Те, у кого не хватило таланта, ума, совести - уродцы богемные, что прячут, будто б неблагозвучные, даже свои имена - судят и осмеивают художников. Осмеивают да шельмуют не просто чужое творчество, а то, что и дает им хлеб обозревателей.

Да и любят ли они вообще литературу русскую, ее читателей, говоря-то от их лица? Они любить умеют только самих себя. Нынешние литературные обзоры, по духу да исполнению мало уж чем отличные от наших же обжорных `светских хроник`, - зло во многом социальное: решившие, что они `живут как люди`, не желают знать, как существуют все другие, кто для них - уже Никто и Ничто.

Это есть по сути своей социальное лицемерие, но и не только - это социальное лицемерие, приходящее не смену нравственности, то есть имитация нравственности, отказ сострадать и отказ чувство...

... тал, отгладил, представив не рваным клочком, а некой единой духовно-художественной материей.

Идею `единой духовно-художественной материи`, однако ж, куда настойчивей и последовательней проповедовал Владимир Бондаренко, заботясь немало и о судьбе тех, кто без советского прошлого остался прозябать в современности на литературных задворках. Но его идея `русского реализма` была иной: он бросает в разобщенную литературную среду казалось бы насущный лозунг объединения всех русских талантов. Его `двадцать лучших писателей России` - это художники, каждый со своим призванием и судьбой. И вот противоречие: ведь из собственно `союза писателей России`, в когорту лучших, даже в современность, не попадала вся масса, вся армия, а это было явной ересью идеологической. Бондаренко звал рушить резервацию, но отчаянно рушил самодостаточную организацию - то допотопное, окостенелое, что сохранилось от советской организации литературы. Однако господа с ковчега `российской словесности` так и не протянули ему руки на встречу... Его забаллотировали в новоявленной академии русской современной словесности - не признали фигурой как литературного критика. Но дело не в его фигуре, и не в этой игрушечной академии, а в большой нешуточной литературной игре, где ставка - счастье.

В этой игре фигурами перестали быть национальные писатели, а само национальное стало осмеяно, проклято как `обломок империи` и прочее. И вот опов...