... кой практике и светских развлечениях. Он пытался убедить себя в том, что еще принадлежит к миру здоровых людей, что еще связан с деловыми кругами и всерьез интересуется событиями общественной жизни.

Пытался, но безуспешно. Разговор так или иначе всякий раз переходил на болезнь.

Мечты об улучшении, хоть минимальном, не покидали Джузеппе Корте и постепенно становились навязчивой идеей. Гамма-лучи, правда, приостановили распространение экземы, но излечить ее не смогли. Каждый день Джузеппе Корте подолгу говорил об этом с врачом, стараясь держаться мужественно, даже иронически, но это ему не очень удавалось.

- Скажите, доктор, - спросил он однажды, - как идет процесс распада моих клеток?

- Да что за слова такие! - шутливо упрекнул его доктор. - Где вы их набрались? Нехорошо, нехорошо, особенно для больного!

Чтобы я никогда больше не слышал подобных речей.

- Однако же, - возразил Корте, - вы уклоняетесь от ответа.

- Вовсе нет, - улыбнулся врач. - Распад клеток, как вы изволили выразиться, в вашем случае минимален, поверьте - минимален. Но я бы, пожалуй, определил его как стабильный.

- Стабильный - значит хронический?

- Не надо, я этого не говорил. Я сказал только - стабильный.

Таков он в большинстве случаев. Заболевания, даже самые легкие, часто требуют энергичного и долгого лечения.

- Скажите, доктор, когда же я смогу надеяться на улучшение?

- Когда? Делать прогнозы в этих случаях довольно затруднительно... А знаете что...

... ome, vous comprenez?[ ] В это время к ним подошел художественный руководитель и от имени администрации преподнес Гроссгемюту в обтянутом синим муаром футляре золотую медаль с выгравированной на ней датой и названием оперы. Последовали традиционные знаки преувеличенного удивления, слова благодарности; на какое-то мгновение великан композитор показался даже растроганным. Потом футляр был передан секретарше, которая, открыв коробочку, восхищенно улыбнулась и шепнула маэстро:

- Epatant! Mais ca, je m`y connais, c`est du vermeil!?[ ] Но мысли всех остальных гостей были заняты другим. Они с тревогой думали об избиении - но только не младенцев. То, что ожидалась акция `морцистов`, уже не было тайной, известной лишь немногим. Слухи, переходя из уст в уста, дошли и до тех, кто обычно витал в облаках, как, например, маэстро Клаудио Коттес.

Но, по правде говоря, никому не хотелось в них верить.

- В этом месяце силы охраны порядка опять получили подкрепление. В городе сейчас больше двадцати тысяч полицейских. И еще карабинеры... И армия... - говорили одни.

- Подумаешь, армия! - возражали другие. - Кто знает, как поведут себя войска в решительный момент? Если им дадут приказ открыть огонь, выполнят ли они его, станут ли стрелять?

- Я как раз говорил позавчера с генералом Де Маттеисом. Он ручается за высокий моральный дух армии. Вот только оружие не совсем подходит...

- Не подходит? Для чего?..

- Для операций по охране общественного порядка... Тут н...

... глашал его пообедать, знакомил с нужными людьми. Словом, виделись мы с ним довольно часто. Но не было еще случая, чтобы он звонил мне в такую рань.

- Привет, Андреатта, - сказал он. - Ты, конечно, удивлен, а?

Знаменитый профессор! Твой почтенный домовладелец!

- Да уж, можешь себе представить, - ответил я, не понимая, куда он клонит.

- Тебе, вероятно, хочется узнать подробности? Ведь того, что пишут газеты, маловато.

- Ясное дело, хочется.

- А что, если все расскажу тебе я? Почему бы нам не встретиться?

Что ты делаешь сегодня вечером?

Он пришел к ужину. Моя прислуга готовит превосходно, и друзья всегда рады, когда я их приглашаю. А по такому случаю я попросил ее постараться особенно.

И вот мы спокойно сидим за столом, а перед нами блюдо отменных каннеллони[*Сорт макарон] со взбитыми сливками и стаканы с `Шато Неф де Пап`. В ярком свете люстры резче выделяется глубокий шрам на левой щеке Луччифреди, его худощавое лицо чем-то напоминает Фрэнка Синатру. Сегодня он как-то особенно остер и язвителен.

- Хочешь верь, хочешь нет, - говорит Луччифреди, - но я уже полтора года следил за ним. Хочешь верь, хочешь нет, но уже целый год я знал про него всю правду. И все же продолжал тянуть. Сам понимаешь:

скандал, резонанс в академических кругах...

- В таком случае, - замечаю я, - после его смерти уж тем более можно бы промолчать...

- Нет, нельзя, потому что возник вопрос о наследстве.

- Но скажи, что именно вызвало у тебя...