... ительное изменение в этом, данном им участке.

- Извините, вы не видели - котенок здесь пробегал? - спросил Дима.

- А что, убежал от тебя? - проворчала старушка.

- Да.

- Значит хозяин такой. Значит не житье ему у тебя было, а мука!

- Куда же он? - с чувством выдохнул Дима.

- А что ему в нашем дворе? Вон вишь - проход на малую улицу - туда твой серенький побежал...

Последних слов Дима уже не слышал, так как он уже рванулся к тому самому проходу, на который указали старушки.

Как же стучит в груди сердце! Про себя Дима надеялся, что, когда он найдет Томаса, то встретится с девушкой у метро - она, ведь, не стала бы возвращаться домой без своего зверька. Он, ведь, кричал ей, что вернется, с котенком.

Вот пробежал он под аркой - узенькая улочка, оглянулся в одну сторону, в другую - котенка не видно, тогда он позвал, как мог громко:

- Томас! - крик, переливаясь, разнесся среди стен, не породив никакого ответа, кроме воя машинной сигнализации.

- Я вернусь. - еще раз прошептал Дима и, выбрав наугад направление, бросился бежать...

Томаса он нашел в тот час, когда Солнце, давно уже поглощенное стенами домов, разлило по небу мягко-бордовую завесу, и между успокоенных в этом кровавом океане островов-облаков прорезалась ярким, ясным светом первая звезда.

К тому времени Дима совсем уж устал бегать, звать, вздрагивать, видя чуть ли не в каждой кошке Томаса. А он, воодушевленный, вновь ...

... а в руках, похожих на истерзанные угловатые ветви - ружье - дуло мне прямо в лицо направлено.

- Рус... - прошипела она с ненавистью.

И я взмолился!

- Почему же и вы меня ненавидите? - хрипел я. - Почему, почему... Да сколько же эта ненависть продолжаться то может...

- Рус. - повторила она, разглядывая мое лицо - и в ее голосе не было прежней ненависти.

Потом она молвила еще несколько печальных слов на своем языке, перебросила ружье через плечо, схватила меня за руки...

Дальнейшего я не помню, но, когда очнулся, меня поджидала меня новая боль.

Вот описание того места: низкий, из составленный из темных бревен потолок. На бревнах повисли мутные капли, видна была плесень. Тусклый, мерцающий огонек высвечивал сцепления балок, а когда повернул голову то увидел земляные, теряющиеся во мраке стены - так я понял, что нахожусь в подвале. Подвал загроможден был какой-то рухлядь: старые, источающие пыль шкафы, сломанные стулья, и даже рояль. Пахло травами, какими-то горскими настойками, мазями, а еще - кровью.

Когда я попробовал пошевелиться, то понял, что привязан к какому-то лежаку; поднес руки к лицу и вот тут ужас на меня нашел.

Представьте - я лишился правой кисти! Ее просто не было - там, где должны были бы шевелиться пальцы - воздух! Сейчас то, кой-как приспособившись, вывожу каракули левой рукой, тогда же мне не по себе стало. В воспаленном, так долго в боли пр...

... бежал с тобою - исполнит свою угрозу - уморит их голодом. И что же - думаешь смогу я быть счастлив хоть мгновенье, зная, что загубил их! Нет, прощай же навеки! И я не стану смотреть на тебя, ибо иначе сердце мое разорвется, а мне еще надо дойти до замка.

Так сказал юноша, и не в силах сдержать рыданий, бросился к замку. И шептал он сквозь слезы:

- Прощай же юность, прощай вся жизнь! Прощай, прощай на веки, моя первая и единственная любовь!

А дева вновь лебедью стала, взмыла в небо, да оттуда услышал несчастный юноша ее плачущий глас:

- Знай же, что никогда, никогда не забыть мне тебя. И вдруг, запела:

И лишь на мгновенье встреча - с тобой,

Нам небо, судьба подарила,

Ах, лишь на мгновенье - прощай дорогой,

И знай, как тебя полюбила!

Мы в жгучей печали - и ты, друг, и я,

И ждет нас разлука веками,

И знаем, что чувство, внутри нас горя,

В боли изольется стихами.

Ах, лишь на мгновенье... теперь - пустота,

Да года печали, тоска, друг, да мгла,

Но память останется ясна, чиста,

Любви в ней горенье - память светла.

В мгновении - вечность,

Любовь в нем одна,

Пройдет жизни течность,

И новая встреча нам будет дана.

Так пела прекрасная лебедица, взмывая все выше и выше, улетая следом за матушкой-Луною.

Она летела и плакала - слезы вырывающиеся из очей ее, падали к земле крупными жемчужинами. А те, кто просыпаясь на той печальной заре, слышали ее пенье - сами плака...