... им, словно бы нарисованным. Неподалеку возвышались качели - никогда прежде не доводилось Алеше видеть таких качелей - это были качели великанов, и формы их были чужды человеческому. Только разум, привыкший совершенно к иным понятиям, мог создать такое - не представимо было, как на такую конструкцию вообще можно было сесть... Но Алеша не успел толком разглядеть ни качелей, ни поляны, ни неба. Стремительно стали нарастать шаги, и он уже знал, что - это идет великан, или ребенок великана, и что он именно к нему, крохотному Алеше идет. Так сильны были эти, сотрясающие землю шаги, что он повалился навзничь, уткнулся в эту сух.., пыльную землю, увидел, что в ней раскрывается трещина - куда-то глубоко-глубоко эта трещина уходила - там был мрак, там что-то скрежетало, гудело. И быстро-быстро заметалась его мысль, ему даже казалось, что он вслух проговаривает - однако слишком стремительно тек этот поток, чтобы мог успевать обращаться в слова:

- Это так не может дальше продолжаться. Эти кошмарные, стремительно сменяющие одно другое явления должны иметь хоть какое-то объяснение.

Логичное объяснение - пусть и страшное. Пусть. Ничего не может быть страшнее, чем быть в таком кошмаре без объяснения. Значит, значит... Что же ты - ищи, ищи... Эти темные колонны, которые над городом поднимались - твоей первой мыслью было, что началась ядерная война - бомбардировка...

И тут, так же стремительно, в одно ...

... ного мирка, в большой, настоящий мир, где столько чудес, и где все они могут излечится. Толпа замолкла - Алеша говорил, и чувствовал, что вся эта живая, болящая громада пристально прислушивается к нему, каждое слово улавливает. И он начал говорить с еще большим жаром. Сначала ему казалось, что поможет, и он уже порадовался, и даже показалось ему, что блеснул живой солнечный свет - но потом, так же как при беге по лестнице, в одно мгновенье осознал, что обречен погрузится во мрак. Слова померкли, и тут же стал нарастать рокот - над ним потешались, ему давали пощечины, ему плевали в лицо, пинали руками и ногами, и все это неслось со всех сторон беспрерывно, без мгновенья перерыва. Вновь и вновь впивалось: `Дурак, идиот, тварь безмозглая!.. Давить таких надо!..` - и его действительно давили, он валялся под ногами, силясь подняться, но уже не мог, они же прыгали на нем, и вопили вновь и вновь: `Дурак!` - в одно мгновенье он почувствовал себя таким разбитым, что зарыдал, и плакал горько-горько - долго плакал, а они его все били и били, как заведенные, и все верещали: `Дурак!.. Идиот!..` И, в конце концов, все его воспоминания померкли, и собственный рассказ о коне показался верхом глупости - не было и не могло быть никаких полетов, ну и ладно!..

И конь, и простор, и все-все прежнее (кроме тех нежных очей - о них он, как ему казалось не вспоминал) - все это показалось ему мерзостной глупостью, как...

... а вдруг осознал, что уже давным-давно убивает, что он перебил уже целые армии. Тут что-то разорвалось, треснуло его в голове, и он оказался на улицах того города, на которых столь долгое время искал ЕЕ. Но Алеша знал, что война еще далеко не закончена, он знал, что совершил что-то страшное, и теперь неминуемо должен быть наказан.

Он избитый, истерзанный лежал в грязи, а с низкого серого неба сыпал первый снег, было очень холодно и одиноко, где-то поблизости каркали вороны, голоса у них были пронзительные, как стенания раненых, они и молили и ругались одновременно - Алеше хотелось бы им помочь, но ему самому нужна была помощь. Он чувствовал очень сильный голод, он знал, что должен испробовать того вкусного мира, который приготовила ему бабушка... Но так тяжело подняться!.. Какая-то незримая, отчаянная вязь слепляла ему глаза - вот провалился он в темноту, и тут же вновь оказался на войне, в борьбе с врагами. Сам генерал тряс его за плечи, глядел на него своими вытаращенными, безумными, исступленными глазами и надрывался о том, что он, Алеша, герой, что ему предстоит выполнить некое сложное, даже невиданное прежде задание, но что он, один единственный может его выполнить его, и тут исступленно стал целовать его в щеки. Алеше стало мерзко от этих поцелуев, он стал вырываться, и тут же оказался на том самом задании, о котором и говорил генерал. Он полз к окопам в которых сидели враги, ...