... и великую идею единого османского народа. Кретин! Хайр-Акоп, принявший последний вздох Ваагна Овсепяна в вонючей теплушке на перегоне близ Кайсери, посмеялся. Тихий, грустный смех человека, уже не имеющего сил рыдать. `Мой юный друг, ваш Энвер лично подписал приказ о депортации.

Зачем? Ну хотя бы потому, что турецкий торговец не выдерживает конкуренции. Мы торгуем тысячелетия, а турки еще только учатся...`.

Да, это звучало дико. Но чем, кроме дикости, объяснялся ужас, творящийся вокруг? Ежедневно в Дейр-Зор прибывали новые эшелоны. Трупы никто не считал; их, вместе с больными, прикладами сбивали с повозок, а не вставших по приказу скидывали во рвы и забрасывали мрамором и сухой землей, не обращая внимания на стоны. Арам держался. Так приказал Хайр-Акоп. `Не смейте, мой друг, жертвовать собою впустую. Два-три негодяя ничего не изменят. Вы - обученный офицер, ваша жизнь нужна нации. Бегите, если можете; ваше место на севере... русским выгодно поддерживать борьбу армян`. На следующий день после того, как в ров упало окровавленное тело Хайр-Акопа, Овсепян бежал. Он не кидался на охранника, не продумывал детали побега; возможно, именно поэтому ему повезло, миновав посты, затеряться в степи. Везло и позже. По магометанским землям, прячась от людских глаз, беглец сумел-таки выйти к предгорьям. Как выжил - разве вспомнить? Помнил, что нужно выжить. И идти на север. Так ...

... ю узенький проход.

Выиграть бы еще немного времени! Малыш Гнэл уже скрылся за поворотом, сейчас он мчится наверх, к перевалу, держа дыхание на бегу, как учили старшие. Сын Ваагна с насмешкой смотрел в глаза не решающимся приблизиться ассирийцам. Псы! На них, против обыкновения, нет доспехов - тела прикрыты только войлочными безрукавками. Ха! Легкость нужна была им, легкость и быстрота бега, чтобы с ходу ворваться в сторожевую крепостцу и перебить порубежников. Тогда не встанет над перевалом сигнальный дым, и войско Ашшура хлынет сквозь ущелье к беззаботной столице. Тейшеба Могучий не допустил! Случай ли, воля ли Владыки, но сын Ваагна и Гнэл вместо горных коз встретили здесь лазутчиков врага - и теперь им не пройти раньше, чем над крепостцой поднимется черный столб.

Ассирийцы скалили зубы, ослепительно белеющие в обрамлении кроваво-красных ртов и смоляных завитков бород. Они выкрикивали мерзкие ругательства, но подходить не спешили, ибо стрелы иссякли, а метательные копья, грозные молнии страны Ашшур, остались в лагере ради легкости хода.

Для убийства врасплох десятка стражей с лихвой хватило бы стрел и коротких кинжалов. Но урарт, стоящий посреди тропы, сжимал в правой руке длинный, кованый в горах меч, рядом с которым смешными казались ассирийские клинки.

Урарт улыбался невыносимо оскорбительно, он вызывал на бой, один - всех скопом. Сыны Ашшура кусали губы, давя страх, они ждали момента, ...

... крыльцо, пятная светлый, в благородных разводах камень красными отпечатками подошв.

- Долоооой!

Сбив двери, толпа обрела разум. Люди очнулись. Очень быстро среди ворвавшихся выделились горластые вожаки, окруженные плечистым молодняком.

Группки по семь-десять добровольцев рассыпались по кабинетам. Невесть откуда появились знамена нации, словно черно-красно-белые цветы расцвели над площадью, только звезда в середине полотнищ была вырезана.

И не было времени жечь архивы.

Сотрудникам Дома Правды, замешкавшимся в кабинетах, не повезло. Их выбрасывали в окна, в руки тем, кому не удалось прорваться в здание, и на землю толпа сбрасывала уже окровавленные лохмотья только что еще строго-темных костюмов.

Уже не слышалось стрельбы в коридорах. Люди с трехцветными повязками на рукавах метались по этажам, лица их были безумны. Искали Хефе, еще не зная, что ему удалось уйти потайным ходом. Что около полуночи казармы Железной Гвардии поднимутся по приказу и раскаленным кинжалом вспорют пляшущие, позабывшие об осторожности улицы.

И было утро. И был день. И был вечер.

А потом ночь. Длинная и кровавая.

На исходе вторых суток боев армия сказала наконец свое слово. По горящим кварталам, фыркая и отдавая душноватым чадом солярки, прошли танки, сплющивая легкие самоходки железногвардейцев. Генералы давно обижались на Хефе: он слишком распустил оливковых, а в прошлом году еще и...