... народ пугать.

СЛУЧАЙ С ГАВЛОВИЦКИМ ВОДЯНЫМ

- Был и у меня любопытный медицинский случай, - заговорил в свою очередь упицкий доктор. - У нас в Упе, за гавловицким мостом, в корнях верб и ольхи жил старик водяной. Звали его Иодгал Брючга, ворчун, страшилище, нелюдим; случалось, наводнение устраивал и даже детей топил во время купанья. Словом, его присутствие в реке никому радости не доставляло.

Как-то раз осенью приходит ко мне на прием старичок в зеленом фраке и с красным галстуком на шее; охает, чихает, кашляет, сморкается, вздыхает, потягивается, бормочет:

- Простудился я, дохтур, насморк схватил. Здесь ноет, тут колет, спину ломит, суставы выворачивает, кашлем всю грудь разбило, нос заложило так, что не продохнешь.

Помогите, пожалуйста.

Выслушал я его и говорю:

- У вас ревматизм, дедушка; я дам вам вот эту мазь, то есть линаментум, чтоб вы знали; но эго не все. Вам нужно быть в теплом, сухом помещении, понимаете?

- Понимаю, - проворчал старик. - Только на счет сухости и тепла, молодой господин, не выйдет.

- Почему же не выйдет? - спрашиваю.

- Да потому, господин дохтур, что я - гавчовицкий водяной, - отвечает дед. - Ну как же я так устрою, чтобы в воде сухо и тепло было? Ведь мне и нос-то вытирать водной гладью приходится. В воде сплю и водой накрываюсь. Только вот теперь, на старости лет, стал из мягкой воды постель себе стелить вместо твердой, чтобы не так жестко лежать было. А насчет сухости и тепла - тр...

... что его будут пытать - для того и велели раздеться.

- Взгляните, Гейда, на его дельтовидную мышцу, - сказал судья. - И на двуглавую. Что вы скажете?

- Недурны, - тоном знатока отозвался Гейда. - Но брюшные мышцы недостаточно развиты. А для толканья ядра требуются мощные брюшные мышцы, господин судья. Они вращают корпус.

Взглянули бы вы на мои брюшные мышцы!

- Нет, все-таки живот неплох, - бормотал судья. - Вот это живот. Вон какие бугры. Черт возьми, вот это грудная клетка! - И он ткнул пальцем в рыжие заросли на груди подследственного. - Но ноги слабы. У этих деревенских всегда слабые ноги.

- Потому что они не тренируются, - критически заметил Гейда. - Разве это ноги? У спортсмена-ядровика ноги должны быть одно загляденье.

- Повернитесь! - крикнул судья на парня. - Ну, а какова, по-вашему, спина?

- Наверху от плеч хороша, - заявил Гейда, - но внизу ерунда, просто пустое место. В таком корпусе не может быть мощного замаха. Нет, господин судья, он не бросал камня.

- Одевайтесь! - рявкнул судья на Лисицкого. - Вот что, в последний раз: бросили вы камень или нет?

- Бросил! - с ослиным упрямством твердил парень.

- Идиот! - крикнул судья. - Если вы бросили камень, значит вы совершили членовредительство, и за это краевой суд упечет вас на несколько месяцев в тюрьму. Бросьте дурачить нас и признайтесь, что все это выдумка. Я дам вам только три дня за обман должностных лиц, и отправляйтесь восвояси.

Ну так как же: бросили вы ка...

... воей Воловой Леготы добрался?

-- С божьей помощью, -- благочестиво ответствовал Юрай Чуп. -- Господь меня хранил, чтоб я в снегу не сгинул. Да святится имя его!

Если бы вы только знали, что такое метель в Карпатах, если бы могли представить себе двухметровые сугробы -- тогда бы вы поняли, каково это хилому, тщедушному человечку шесть часов проторчать перед корчмой на страшном морозе, чтобы сообщить, что он, Юрай Чуп, убил недостойную рабу божью Марину Матейову. Не знаю, что вы сделали бы на моем месте, но я осенил себя крестом; перекрестился и Юрай, а потом я его арестовал; умылся снегом, надел лыжи, и мы с одним жандармом, по фамилии Кроупа, помчали вверх, в горы, в Волову Леготу. И если бы сам жандармский полковник остановил меня увешевапием: `Гавелка, дурья башка, никуда ты не поедешь, ведь в таком снегу не трудно и жизни лишиться`, -- я бы отдал честь и ответил: `Осмелюсь доложить, господин полковник, на то воля господня`. И поехал бы дальше. И Кроупа тоже поехал бы, потому как родился он в районе Жижкова, а я еще не встречал жижковца, упустившего случай, хвастовства ради, побывать там, где пахнет приключением либо глупостью. Словом, поехали.

Не буду описывать наш путь; скажу только, что под конец Кроупа от страха и усталости рыдал, словно малое дитя, и раз двадцать у нас появлялась мысль: дескать, дело -- труба, нам отсюда не выбраться; короче, тридцать километров мы шли одиннадц...