... к наши танки вместо Рейхстага палят в наш же Белый дом, он понял только одно: если так и дальше пойдет, кончится плохо. До сих пор они там, наверху обходились без него, Кузькина, а теперь, видать, уже не могут. Все орут: простой народ, простой народ. Пусть, мол, скажет свое слово. А кто народ? Вот он, Кузькин, и народ. И должен сказать свое веское слово. А что тут скажешь? Спросили бы про бульдозер - он бы им все сказал, что думает. А тут - хрен разберешь...

С другой стороны, если и дальше сидеть, они ведь там поубивают друг друга к чертовой матери. Оно бы, может, и ничего, но ведь на этом дело не кончится. Это Кузькин знал точно. Ему бабка в детстве рассказывала, что пока был царь, шумели,но не убивали друг друга насмерть, а уж как царя скинули - началось. Бабке Кузькин верил - она всю жизнь прожила в деревне и из всех этих коллективизаций, индустриализаций и электрификаций запомнила только одно - голодухи. Жизнь для нее делилась на такие периоды: `жить можно` и `голодуха`. Что было до революции, бабка не помнила, но по рассказам своей матери дореволюционную жизнь относила к периоду `жить было можно,кабы не война`. Имелась ввиду Первая мировая.

Таким образом, политические аспекты жизни в сознании Кузькина имели два источника и две составные части:

телевизор и бабкины рассказы. И по мере развития политической жизни в стране бабкины рассказы все чаще и ч...

... имя всеобщего равенства и братства. Все было как вчера вечером. И верстак никто не полировал от рождения.

- Ну, как самочувствие?

- Нормально, - сказал Кузькин, поднимаясь с фуфаек и отряхиваясь. - Ночью было худо. Представляешь, мне приснилось, что в этой биндюге пол паркетный. Причем, так натурально... и мужик агитировал.

- Да? - Петрович подозрительно на него уставился. - Паркетный, говоришь? - Он сделал паузу. - А наковальня?

- Надраена до блеска!

- Ну-ну.., - Петрович растерянно огляделся по сторонам, увидел табуретку приблизился к ней и сел с такими предосторожностями, будто табуретка эта могла в любой момент из-под него улетучиться. После этого он впал в глубокую задумчивость.

- Да ты что, Петрович, мало ли что спьяну может привидиться! - воскликнул Кузькин, видя, что компаньону очень не понравились его видения.

Петрович вздохнул и как-то жалобно произнес:

- Я тебе не говорил, но те двое как-то умудрились... В общем пол сделался паркетным. И наковальня - тоже...

- Паркетная?

- Ты дурочку-то не ломай! Это сколько ж надо выпить, чтобы паркетная наковальня примерещилась.

- А может тебе тоже... Ты тогда много выпил?

- Да нет. Сто пятьдесят - отсилы, двести.

- И уснул?

Петрович с сомнением покачал головой и выпятил нижнюю губу.

- Вроде бы и нет, - сказал он. - Я, помню, еще, штуцер с резьбой искал, а потом... Нет, точно не ...

... твоей бабы завод долгий.

- Да уж , - Кузькин вздохнул и поднялся. - Слушай.., - он вдруг осекся, потому что его взгляд упал на бутылку, стоявшую в дальнем углу на столе.

Это была бутылка точь-в-точь как та, что была у завуча, и совершенно такая же, какая стояла на верстаке в предвыборное утро. Но эта бутылка была полная... Наваждение!

- Петрович, смотри, что это у тебя там?!

- Где!?

- Да вон, на столе. Бутылка!

- А-а, - Петрович хмыкнул. - Это я одного ларечника попросил достать. На взаимовыгодных условиях. Дорогой, зараза, пришлось целых три заначки аннулировать. Он мне обещал и наперстки из столицы припереть. Так что как-нибудь откроем к случаю.

- Угу... Понятно, - буркнул Кузькин и неожиданно для себя самого ядовито поинтересовался: - Так может ты, дядя Коля, и паркет тут сделаешь? Чтобы уж заодно?

Петрович не спеша приблизился и присел на другой табурет.

потом не спеша вытер руки тряпкой, посмотрел Кузькину в глаза и сказал серьезно:

- Сделаю. Дома не буду, а тут - сделаю. Ты как знаещь, а мне электоратом быть надоело.

Кузькин молча встал и пошел к двери. На душе у него сделалось гнусно и захотелось напиться до свинячего визга.

Пропади они пропадом все эти депутаты, кандидаты, ушельцы и пришельцы! Ведь живут же люди... И не в том дело, что жратвы нет, выпить нечего или, там, жить негде. На самом деле, все есть... А чего нет? Но чего-то ведь нет, иначе почему так тосклив...