... меется, возразите мне, что книга-воплощение мыслей, но это всего лишь газетная фраза. Вы убедились бы, как далеки от истины, если б Вы, старина, приехали сюда и по неделям, как это бывает со мною, проводили дни и ночи в обществе бессловесных быков и коров на поднявшемся над равниной затерянном острове, подпирающем высокое небо.

То, что человек думает, -действительно думает, - остается в нем и прорастает в тишине. То, что человек пишет в книгах, - это мысли, которые ему хотелось бы навязать людям`.

Бедняга Джефсон! Когда-то он казался многообещающим юношей. Но у него всегда были такие странные взгляды!

Дж. К. Дж.

Глава I

Вернувшись как-то вечером домой от моего друга Джефсона, я сообщил жене, что собираюсь писать роман. Она одобрила мое намерение и заявила, что нередко удивлялась, почему я раньше не подумал об этом. `Вспомни, - добавила она, - как скучны все нынешние . романы; не сомневаюсь, что ты мог бы написать что-нибудь в этом роде`. (Этельберта несомненно хотела польстить мне, но она всегда так небрежно выражает свои мысли, что смысл их бывает непонятен.)

Однако когда я сказал ей, что мой друг Джефсон будет сотрудничать со мной, она воскликнула `о!` и в ее возгласе прозвучало сомнение; когда же я добавил, что Селкирк Браун и Деррик Мак-Шонесси тоже будут принимать в этом участие, она повторила свое `о!` тоном, в котором уже не звучало ни малейшего сомнения: из него явствовало, что ее ин...

... но на паром и стал отталкиваться изо всех сил. Достигнув берега, он исчез в направлении поселка.

Прошло полчаса, но Джимми не возвращался. Ни у кого не хватало энергии, чтобы отправиться вслед за ним. У нас было ровно столько сил, сколько нужно, чтобы сидеть и вяло ругать его. По истечении часа мы все почувствовали себя много лучше. Когда прошло полтора часа, мы были рады, что он не вернулся вовремя, и только интересовались, что с ним приключилось.

Вечером, проходя по деревне, мы увидели его сидящим у открытой двери родительского домика. Он сидел там, закутанный в шаль, и вид у него был больной, и измученный.

`Что с тобой, Джимми? - спросил я.- В чем дело? Отчего ты не вернулся утром?`

`Я не мог, сэр, - отвечал Джимми, - мне было так плохо. Мать заставила меня лечь в постель`.

`Ты выглядел здоровым сегодня утром, - сказал я.- Отчего же тебе вдруг стало плохо?`

`От того лекарства, которое дал мне `мистер Джонс. Оно сразу свалило меня с ног`.

Догадка озарила мой мозг.

`А что ты сказал` Джимми, когда пришел к мистеру Джонсу?` - спросил я.

`То, что вы велели, сэр: чтобы он дал мне какое-нибудь лекарство от растительного отравления. И чтобы оно было посильнее и чтобы его хватило на четверых`.

`А что он ответил?`

`Он сказал, что это вздор, придуманный вами, сэр, и что для начала мне достаточно порции на одного. Потом он спросил меня, не ел ли я снова зеленые яблоки`.

`...

... личество не только простило меня, но пожаловало мне Железный Крест, - заключил мой приятель.- Чтобы поддержать достоинство армии, я счел за лучшее молчать и принял его. Но, как вы сами понимаете, вид этого ордена вызывает во мне не очень-то приятные воспоминания`.

Но вернемся к моему дневнику. Из записей видно, что четырнадцатого ноября у нас было еще одно собрание. На нем присутствовали только Джефсон, Мак-Шонесси и я, и в дальнейшем имя Брауна больше не упоминается. В сочельник мы трое встретились снова, и из записей видно, что Мак-Шонесси сварил пунш с виски по своему собственному рецепту, и я помню, какими печальными для всех троих были последствия этого рождественского вечера. Но ни на одном из этих собраний мы ничего не обсуждали.

Затем следует перерыв до восьмого февраля, когда собрались только Джефсон и я.

Но тут мой дневник, как догорающая свеча, дал последнюю вспышку и озарил ярким светом беседу этого вечера. Мы говорили о многих вещах - кажется, почти обо всем, кроме нашего романа. Между прочим, мы говорили и о литературе вообще.

- Я устал от этой вечной болтовни о книгах, - сказал Джефсон, - от целых столбцов критики по поводу каждой написанной строчки, от бесконечных книг о книгах, от громких похвал и столь же громких порицаний, от бессмысленного преклонения перед прозаиком Томом, бессмысленной ненависти к поэту Дику и бессмысленных спо...