... Нить горизонта вожжена зарей

И снова нам рассвет отдал дорогу,

Мы разорвали кандалы времен,

Что говорить с незнающим имен,

Переступая новые пороги,

Лишь только песней путь нам озари.

2

Перейдя мост, он остановился, и прислонившись к замшелому огромному столбу, закурил, потом медленно поднял глаза и впервые увидел лес так близко; что ж, это зрелище заслуживало всех прочуствованных эпитетов, которыми оно вознаграждалось во всех концах света, причем, обычно теми людьми, которые в глаза не видели местность вокруг деревьев, а про черный лес слышали в каком-нибудь кабаке из уст человека, который был там не больше чем они сами. И, млея от ужаса, и не понимая, они говорили об этом страшном лесе, лесе-беззаконнике, лесе-убийце, описывая ужасы и безобразия, которые он являет заблудившемуся путнику, которыми сводит его с ума. Вереща от возбуждения, брызгая слюной, махая руками, они заклинали не искать туда путей и держаться в стороне от всего, что может быть лесом, и говорили, что, побывав там, они навсегда зареклись бродить по подобным местам и навсегда стерли из памяти дорогу в лес.

Он стоял огромный и могучий, чистый от всей грязи слов, которые налипали на него, как будто впервые он позволил на себя смотреть человеку.

Черные тени гигантских деревьев сплетались ...

... - Ну, где твое разрешение на пребывании на территории данного учреждения?

- Какого?

Одинокий сей вопрос прозвучал как глас вопиющего в пустыне.

Стройный хор ответил ему, лязгнув луженным металлом неисчислимых глоток.

- Четырехмерной имени Лангусса Гразса це мельницы по переработке и ремонту мозгов!

- Нет, - искренне ответил Уинки, - я просто вошел в дверь.

- Как? - сказал Осел. - Как?! Как?!

С каждым `как` его голос обретал былую мощь.

- Значит, я трачу на него общественно полезное время, а у него даже нет разрешения на пребывание?! Убрать!

Уинки опять схватили под мышки и через несколько секунд он уже восседал на траве у ворот. Жизнь леса текла своим неизмеримым чередом.

Пели птицы, зеленели деревья. Только из притворенных ворот доносилась речь с новой силой разбушевавшегося Осла.

- Он вошел через дверь! Через дверь, говорю я вам. Что?!! Измена?!

Хамство!!! Расстрелять!

Чьи-то руки сорвали с петель маленькую красную дверцу и принялись замуровывать образовавшуюся дыру не первой свежести кирпичами. Через пять минут все было кончено. Из-за стены доносились выстрелы и пробитая пулями красная дверца упала на землю.

`Что ж, до свидания, четырехмерная мельница`, - сказал Уинки и пошел дальше. И вышел на висящую тропинку. И это была обычная пыльная тропинка, обросшая придорожной крапивой и лопухами. Единственное, что ее отличало от ее сестер, то, что он...

... таже маятника кусок зубчатого колеса жили сейчас в настоящем мгновении, хотя и механической, жизнью. Оглянуться на них было приятно. Чем-то напоминала эта картина море времени в одном очень красивом фильме.

Фильм - это длинная целлулоидная лента, на каждом сантиметре которой нанесены картинки и черная кривая сбоку. Если протянуть ленту через специальный аппарат, то картинки будут вполне членораздельно двигаться, а черная кривая превратится в слова и музыку. По идее, это должно производить на тех, кто смотрит и слушает, определенное впечатление.

Когда они вышли под холодный дождь (дождь был еще и со снегом), так что Тартусское шоссе, вылезавшее из-за кинотеатра, с отвечающим духу дня названием `Эхо`, было мокро, слякотно, а трамваи проезжали с грязно-белым верхом (еще дул очень мерзкий ветер), стало ясно, что музыка никогда не кончится.

Это ничего, что побеленский чернобородый человек, всегда отстукивающий на чем попало биение музыки, горящей внутри него, человек, с которого мы начали строить наш новый мир, шел другой дорогой. Мы переживаем и то, что некому больше, не замечая окружающего, сидя на краешке тротуара, осиливать премудрости второго голоса в эпоху, отпечатанных нотах `Битлз`, после этого в мохнатой серо-голубой сумке ждет своего часа.

Больше схватываться в неравной битве с клавишами, даже спинами, отчитываться за такты, не переживаем, на...