... нельзя было бы сказать, что после маминой смерти все родственники отвернулись от отца; наоборот, его старались развлечь, отвлечь, к нему были все внимательны, и он был радушен со всеми. Но уже поблескивало где-то в углу комнаты пенсне Лаврентия, -- такого тихонького еще тогда, скромненького... Он приезжал временами из Грузии, `припасть к стопам`. И дачу новую приехал смотреть. Все, кто тогда был близок к нашему дому, его ненавидели -- начиная с Реденса и Сванидзе, знавших его еще по работе в ЧК Грузии. Отвращение к этому человеку и смутный страх перед ним были единодушными у нас в кругу близких. Мама еще давно (году в 29-м), как говорил мне сам отец, `устраивала сцены, требуя, чтобы ноги этого человека не было у нас в доме`. Отец говорил мне это позже, когда я была уже взрослой, и пояснял: `Я спрашивал ее -в чем дело? Приведи факты! Ты меня не убеждаешь, я не вижу фактов! А она только кричала: я не знаю, какие тебе факты, я же вижу, что он негодяй!

Я не сяду с ним за один стол! Ну, -- говорил я ей тогда, -- убирайся вон! Это мой товарищ, он хороший чекист, он помог нам в Грузии предусмотреть восстание мингрельцев, я ему верю. Факты, факты мне надо!` Бедная моя, умная мама! Факты были позже... Так вот, тогда -- в Кунцево, на Ближней, бывал

о много народу, и было весело... Сейчас дом стоит неузнаваемый. Его много раз перестраивали, по плану отца. Должно быть, он просто не находил себе покоя, пот...

... атериальные блага. Сергей Александрович таковым не был, хотя по своему высокому положению тоже попользовался многим, но `в меру`. До уровня министров не дошел, но член-корреспондент Академии Наук мог бы позавидовать его квартире и даче... Это было, конечно, очень скромно с его стороны. Достигнув генеральского звания (МГБ), Сергей Александрович в последние годы лишился благорасположения отца и был отстранен, а затем съеден своим `коллективом`, т. е. другими генералами и полковниками от МГБ, превратившимися в своеобразный двор при отце. Приходится упомянуть и другого генерала, Николая Сергеевича Власика, удержавшегося возле отца очень долго, с 1919 года. Тогда он был красноармейцем, приставленным для охраны, и стал потом весьма властным лицом за кулисами. Он возглавлял всю охрану отца, считал себя чуть ли не ближайшим человеком к нему, и будучи сам невероятно малограмотным, грубым, глупым, но вельможным, -дошел в последние годы до того, что диктовал некоторым деятелям искусства `вкусы товарища Сталина`, -- так как полагал, что он их хорошо знает и понимает. А деятели слушали и следовали этим советам. И ни один праздничный концерт в Большом театре, или в Георгиевском зале на банкетах, не составлялся без санкции Власика... Наглости его не было предела, и он благосклонно передавал деятелям искусства -- `понравилось` ли `самому` -- будь то фильм, или опера, или даже силуэты строившихся тогда высотных зданий...

... ала, как говорить на эту тему с отцом, -- я боялась ее. Мы сидели одни, был долгий завтрак -- как всегда, много фруктов, хорошее вино. `И ведь вот такой плюгавенький пистолетик!` -- сказал он вдруг в сердцах, и показал пальцами, какой маленький был пистолет. `Ведь -- просто игрушка! Это Павлуша привез ей.

Тоже, нашел что подарить!` Он искал других виноватых. Ему хотелось найти причину и виновника, на кого бы переложить всю эту тяжесть. Тяжесть давила его все больше и больше. По-видимому, с возрастом, мысль его все чаще возвращалась к маме. То вдруг он вспоминал, что мама дружила с Полиной Семеновной Жемчужиной и она `плохо влияла на нее`; то ругал последнюю книгу, прочитанную мамой незадолго до смерти, модную тогда `Зеленую Шляпу`. Он не хотел думать об иных, серьезных причинах, делавших их совместную жизнь столь трудной для нее, -- он искал непосредственного `повода` -- как будто бы в этом и было все дело... Мне было очень трудно. Я чувствовала, что он впервые говорит со мной об этом как с равным, взрослым человеком, -- но мне было бесконечно тягостно испытывать подобное доверие... В тот ноябрь 1948 года мы возвращались в Москву вместе, поездом... У меня в купе был журнал `Искусство`, я си

дела и разглядывала репродукции. Вошел отец, заглянул в журнал. `Что это?` -- спросил он. Это был Репин, рисунки, этюды. `А я этого никогда не видел...` -- сказал он вдруг с такой грустью в голос...