... не. О, эти наши бедные пролетарские окраины, получившие в наследство бесхитростные имена сгинувших деревень! - с не подросшими еще, тощими деревцами и холодными, пронизывающими ветрами на остановках автобусов; с огородами под окнами пятиэтажек, с бельем, без стеснения вывешенным на всеобщее обозрение, с помойками, выползающими из бачков на асфальт, у которых каждый день случайно встречаются два соседа в майках и тапочках на босу ногу, и спрашивается, почему бы им не поставить ведра и не перекурить?; с лавочками во дворах, на которых изваяны старухи в платках, одна толстая, оплывшая, со сползшими с варикозных ног коричневыми чулками, а другая сухая, с восковым застывшим скорбным лицом; с неуютом вечеров, озвученных звоном стекла, пьяным бабьим визгом и пронзительными криками котов; с холодной испариной ночей, черноту которых вдруг прорезал сверк ножа, отраженный от единственного оставшегося в живых фонаря; с вонью ободранных, темных подъездов с обгоревшими почтовыми ящиками - охраняемый государством заповедник брошенных женщин и детей, завистливых взглядов, вонючих влажных ртов, из которых всегда несло портвейном и хамсой. Мне кажется, что ты оттуда же, с окраины, что и тебя оставил отец, а преждевременно состарившаяся мать покупала тебе подешевле и на вырост то, что ты никогда, под самыми страшными пытками не рискнула бы на себя надеть.

Наши матери были постоянно беременны - родив нас, они некоторое время сопротивлял...

... ыпуклости (впрочем, пузыри на коленях оставляли желать лучшего, но тут уж дело было за временем), я успел настолько сродниться с ними, что уже не мог представить, как это еще вчера их у меня не было, и вся прошедшая жизнь, начиная с первых проблесков памяти, казалась мне пустой и бессмысленной. В тот день, врубив на полную мощность битлов, сшибая стулья, размноженный в дурной бесконечности зеркал материнского трюмо, я танцевал так, как уже потом не танцевал никогда.

Помню солнце - его холодные отблески на стеклах домов, в лужах, на бамперах автомобилей, и как ветерок шевелит поникшую полумертвую листву и перебирает холодными нежными пальцами мои легкие, промытые волосы; на мне - `Супер-Райфл`, под свитером, на шнурке, изготовленном из бельевой веревки, как нательный крест, как символ веры, - битловская `сорокопятка`, и у меня единственный раз в жизни есть все, что я хотел, и мне немного грустно от знания, взявшегося невесть откуда, что уже никогда я не буду так волшебно счастлив, как в этот осенний день, двадцать пятого сентября одна тысяча девятьсот семидесятого года.

В набитом битком скотовозе - так я называл автобусы - я ехал совершенно один, не чувствуя локтей, не замечая углов портфелей и запахов нечистого дыхания усталых людей, не слыша просьб передать билетик; у меня не было ни матери, ни отца, ни сестры - я оставил мертвецам отпевать своих мертвых и ничуть об этом не жалел. В метро тоже не было ни души...

... рал этот, второй.

О кущи, открывшиеся взору моих, приплюснутых резинкой пальцев (в то время трусики были куда монументальней нынешних), напоенные ароматами тропиков, зноем саванн, испарениями болот Меконга! Из каких, Господи, источников Ты черпал свои фантазии, чтобы воздвигнуть этот, погруженный в глубокие недра Храм, где ночью светло от тысяч оплывающих воском свечей, а стены и своды сочатся упоительной влагой? Из какого вдохновения Твоего родились все эти тайнички, закоулочки, морщинки, карманчики, складочки, своей податливостью напоминающие пальцам сочную мякоть райского плода манго? Откуда, Господи, Ты мог знать, что ЭТО должно быть ТАК?

Для своих сообщений судьба почему-то выбирает самые грубые, некрасивые голоса, самый убогий словарь и беспомощно путается в согласованиях.

`Всем б...ям к выходу!` - вот что сказала судьба.

Серый, цвета милицейской рубахи, подмалевок рассветного неба окраины, прямоугольные, грязноватых оттенков пятна белого и желтого, подгорелый запах жилья, кухня, мать. Почему я не открыл глаза, когда ты уходила?

Почему не спросил имени? И кто теперь вышьет цветок на моих джинсах?

Мать била меня по лицу, а я, облизывая распухшие, истерзанные твоей любовью губы, прикрываясь от пощечин, вдыхал твой, дотлевавший на пальцах запах и улыбался, не ведая еще, что долгие-долгие годы буду пытаться вернуть эту ночь, заманивая в темные углы - в подвалы, чердаки, подворотни - твоих дж...