... и мечтал об ордене. У него уже начался гнойник, был сильный жар, и через три дня его должны будут свалить в яму, к мертвым, а он лежал, улыбался мечтательно и говорил об ордене.

-- А матери послал телеграмму? -- спросил я. Он испуганно, но сурово и злобно взглянул на меня и не ответил. И я замолчал, и слышно стало, как стонут и бредят раненые. Но, когда я поднялся уходить, он сжал мою руку своею горячею, но все еще сильною рукою и растерянно и тоскливо впился в меня провалившимися горящими глазами.

-- Что же это такое, а? Что же это? -- пугливо и настойчиво спрашивал он, дергая мою руку.

-- Что?

-- Да вообще... все это. Ведь она ждет меня? Не могу же я.

Отечество -- разве ей втолкуешь, что такое отечество? -Красный смех,-- ответил я.

-- Ах! Ты все шутишь, а я серьезно. Необходимо объяснить, а разве ей объяснишь? Если бы ты знал, что она пишет! Что она пишет! И ты не знаешь, у нее слова -- седые. А ты...-- Он с любопытством посмотрел на мою голову, ткнул пальцем и, неожиданно засмеявшись, сказал: -- А ты полысел. Ты заметил? -Тут нет зеркал.

-- Тут много седых и лысых. Послушай, дай мне зеркало. Дай!

Я чувствую, как из головы идут белые волосы. Дай зеркало!

У него начинался бред, он плакал и кричал, и я ушел из лазарета.

В этот вечер мы устроили себе праздник -- печальный и странный праздник, на котором среди гостей присутствовали тени умерших. Мы реши...

... милый. -- Поскорее! -- Сейчас, милый. -Да что же ты? -- Сейчас, милый. Она стояла за моею спиною, у туалета, и я тщетно

поворачивал голову, чтобы увидеть ее. И вдруг она закричала, так закричала, как кричат только на войне:

-- Что же это! -- И бросилась ко мне, обняла, упала около меня, пряча голову у отрезанных ног, с ужасом отстраняясь от них и снова припадая, целуя эти обрезки и плача.

-- Какой ты был! Ведь тебе только тридцать лет. Молодой, красивый был. Что же это! Как жестоки люди. Зачем это? Кому это нужно было? Ты, мой кроткий, мой жалкий, мой милый, милый...

И тут на крик прибежали все они, и мать, и сестра, и нянька, и все они плакали, говорили что-то, валялись у моих ног и так плакали. А на пороге стоял брат, бледный, совсем белый, с трясущейся челюстью, и визгливо кричал: -- Я тут с вами с ума сойду. С ума сойду! А мать ползала у кресла и уже не кричала, а хрипела только и билась головой о колеса. И чистенькая, со взбитыми подушками, с завернутым одеялом, стояла кровать, та самая, которую я купил четыре года назад -- перед свадьбой...

ОТРЫВОК ДЕВЯТЫЙ

...Я сидел в ванне с горячей водой, а брат беспокойно вертелся по маленькой комнате, присаживаясь, снова вставая, хватая в руки мыло, простыню, близко поднося их к близоруким глазам и снова кладя обратно. Потом стал лицом к стене и, ковыряя пальцем штукатурку, горячо продолжал:

-- Сам посуди: ведь нель...

... и мать, которая его родила: если бы он год провалялся в могиле, он вернулся бы более похожим на себя, чем теперь. Он поседел и совсем белый; черты лица его мало изменились,-- но он молчит и слушает что-то -- и от этого на лице его лежит грозная печать такой отдаленности, такой чуждости всему, что с ним страшно заговорить. Как рассказали родным, он сошел с ума так:

они стояли в резерве, когда соседний полк пошел в штыковую атаку. Люди бежали и кричали `ура` так громко, что почти заглушали выстрелы,-- и вдруг прекратились выстрелы,-- и вдруг прекратилось `ура`,-- и вдруг наступила могильная тишина: это они добежали, и начался штыковой бой. И этой тишины не выдержал его рассудок.

Теперь он спокоен, пока при нем говорят, производят шум, кричат, и он тогда прислушивается и ждет; но стоит наступить минутной тишине -- он хватается за голову, бежит на стену, на мебель и бьется в припадке, похожем на. падучую. У него много родных, они чередуются вокруг него и окружают его шумом; но остаются ночи, долгие безмолвные ночи,-- и тут взялся за дело его отец, тоже седой и тоже немного сумасшедший. Он увешал его комнату громко тикающими часами, бьющими почти непрерывно в разное время, и теперь приспособляет какое-то колесо, похожее на непрерывную трещотку. Все они не теряют надежды, что он выздоровеет, так как ему всего двадцать семь лет, и сейчас у них даже весело. Его одевают очень чисто -- не в военное...