... й льнула к нему. И смеялась. И страдала. Хорошо, когда рядом было такое существо с длинными волосами в светлом белье. Или некогда светлом, да еще в цветочках. А если у нее вдобавок была губная помада, совсем хорошо. Пестрое что-то поблизости. И в темноте хорошо, если кто-то прильнет к тебе, тогда темнота не так огромна. И тогда не так холодно в темноте. Губная помада тогда рисует маленькую печурку на ее губах. Пышущую жаром. Как это хорошо в темноте. А белья тогда совсем не видно. Как-никак возле тебя человек.

Он знал одну девушку, и летом кожа у нее была как плод шиповника.

Бронзовая. А в волосах у нее, это шло от цыган, было больше синевы, чем черноты. И они были как лес: густые. На руках у нее, как перышки только что вылупившегося цыпленка, росли светлые волоски, а голос был приятен, как голос портовой девчонки. И при этом она ни о чем не знала. И звали ее Карин.

А другую звали Али, и ее белокурые волосы были светлы, как морской песок. Смеясь, она морщила нос, и еще она кусалась. Но потом появился некий человек, он был ее мужем.

А возле одной двери вечно стоял худой серый человечек, становившийся все меньше и меньше, он говорил:

-- Отлично, мой мальчик.

Позднее он узнал: это был его отец.

А ту, с ногами, с беспокойными, как палочки барабана, звали Карола.

Ноги точно у лани, нервные. Ее глаза сводили с ума. А передние зубы были немного раздвинуты. Эту он знал.

И ста...

... кие, все такие, думает он. Он не знает, что делать со своими руками, лежащими на ее груди.

-- Тебе холодно, -- говорит он, -- холодно, да?

-- Это в середине-то мая? -- смеется она. -- В середине мая?

-- Что ж, -- говорит он, -- ночью не удивительно.

-- Но ведь май на дворе, -- говорит она, -- середина мая. Слышишь, кукушка кукует, тише ты, слушай, кукушка кукует, слушай же, не дыши так громко, слушай, слушай: кукушка! Вот опять. Раз, два, три, четыре, пять -все? Нет! Шесть, семь, восемь, слышишь? И еще девять, одиннадцать, да слушай же: ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку... Пивная бутылка, порожняя пивная бутылка, вот кто ты, -- тихонько говорит женщина. Говорит презрительно, но и по матерински, и шепотом. Потому что мужчина спит.

Утро настает. За гардинами сереет. Наверно, скоро четыре. И уже опять кукует кукушка. Женщина не спит. Наверху кто-то ходит. Загудела машинка для резки хлеба -- раз, два... четыре, пять раз. Заурчал водопровод. Шаги -- в сенях, на лестнице. Дверь скрипит. Жилец сверху в половине шестого должен быть на верфи. Похоже, что уже половина пятого. Велосипед на улице. Кругом все светло-серо и уже чуть розовеет. Светлая серость медленно сочится от окна сквозь гардины -- к столу, к спинке стула, к карнизу на потолке, к золотой раме, к Психее и к руке, сжатой в кулак. Утром в половине пятого еще в предрассветной серости спящий человек сжимает кулак. Светлая серость сочится из ...

... ь старая стена.

-- Тогда кончай! -- науськивал ветер.

-- Почему? -- спросила стена.

-- Отомсти за себя, -- нашептывал ветер.

-- Но как? -- допытывалась стена.

-- Падай! -- сладострастно прошептал он.

-- Зачем? -- отозвалась она дрожа.

Тут юный ветер чуть-чуть наклонил стену вперед, ее негибкие кости затрещали, и она увидела, как в самом низу, у ног ее, спешили куда-то люди, неблагодарные люди. И когда она опять увидела людей, она задрожала всем телом, эта старая покинутая стена, и спросила ветер:

-- Упасть? Разве я могу... упасть?

-- Ты хочешь? Значит можешь, -- изрек ветер, мудрый, как мир.

-- Так и быть, попробую, -- вздохнула старая стена.

-- Падай же! -- закричал ветер, и рывком схватил ее в свои молодые руки, и наклонил ее и прижался к ней, и приподнял ее чуть-чуть, и сломал.

Потом он ее оставил, и она упала.

Она клонилась все ниже и ниже. Там, внизу, копошились неблагодарные, забывчивые, неверные людишки, которым она сохраняла верность всю свою жизнь.

И когда она увидела этих людишек -- они были такие крошечные и так усердно копошились, -- она забыла о ненависти и мести. Ведь, в сущности, она любила людей -- копошащихся, крошечных. И ей стало жаль их, и в последнее мгновение ей захотелось подняться.

Но ветер был начеку. И он дал пинка старой дряхлой стене, и она, скрипя и визжа, грохнулась на улицу.

Она убила пожилую женщину, и двух детей, и молодого...