... ка и, конечно, сюжета, изобиловал физиологическими подробностями, мятежным сарказмом и навязчивыми воспоминаниями о половых актах - словом, лежал вполне в русле перестроечной диссидентской прозы, многословной, залитой спермой и `беспощадным` голым светом стосвечовой лампочки без абажура.

Подозреваю, умный Хлесталов правильно понимал природу своей славы и догадывался о ее узко региональных свойствах. Мир чистогана отпугивал умного Хлесталова своей деловитой свободой, равнодушной к былым заслугам. За каким же чертом едет он сейчас, в девяностом почти году, когда по крайней мере в нашем столичном городе закипела жизнь и развязались языки? К тому же Марго, как было мне, радиослушателю, известно, вовсю шарашит для своей развязной станции в Москве...

Я пришел в назначенный час. Народу было много, но не так, как обычно бывает на проводах, когда на всех лестничных клетках клубятся смутно знакомые друг другу гости и двери незаперты до утра. Все добро уже уложено. Оставались одни голые стены да стол - но зато нормально накрытый, а не бутерброды по углам. Приличная публика, даже один военный. `Подполковник Токарев, - представил его Хлесталов, обнимая нас обоих и как бы понуждая обняться и нас. - Образец уникального человеческого упорства`.

Он напоил меня шампанским, эта упорная сволочь подполковник, хотя всем известно, как ненавижу я вашу шепелявую газировку, и приглашал к сотрудничеству: у тебя открытый взгляд, говорил офицер, но бороду, извини, придется сбрить. С...

... у по вере (раз, сманенный в баню, Билятдин обнаружил, что сосед тоже обрезан); кроме того, Билятдин трепетал перед сакральностью акта, которому Миша посвятил три последних года жизни. На глазах у всех человек переходил в иное качество осмысленности, рыл в равнодушной почве лаз, чтоб уткнуться в конце этого туннеля не в тупой холодный свет, о котором галдят все вокруг, а в темную сырую рыхлость корней и сплести с ними корень своего смысла. Не такому ли пути к блаженству учит Магомет?

- Миша, - с усилием выговорил Билятдин и коренасто навис над столом, упираясь ладонями в острые плечи напротив, - Михаил, я тебя уважаю...

- И я уважаю тебя, Сафа-Гирей, вот тебя я по-настоящему уважаю...

- Нет, ты мне другое скажи: за каким примерно хером ты едешь в такую ох..нную даль?

Билятдин никогда, ни при каких обстоятельствах не осквернял свой трезвый язык заборным словом, и застолье от изумления словно бы протрезвело на миг, замерев. И перевело замутненный недоверчивый взгляд с Сафина на Мишу. И прищурился Красноштан, покачав персональной своей головой:

- Правда что. Именно что - за каким?

И даже Батурин - не засмеялся, а тихонько выкрикнул:

- Эх, Майклуша, что с Билятдинычем-то, змей, сотворил!

Но Миша серьезно и твердо отвечал:

- Хочешь знать? И вы - вот вы все, здесь присутствующие хроники и бытовые алкаши, вы все хотите знать, за каким, образно выражаясь, хером еду я на свою родину?

- На ро-одину?! - выпучил рачьи глазки Красноштан. Он треснул кулаком по столу...

... сила на ходу, не оборачиваясь (чуть с большей, чем обычно, амплитудой шевеля оживленным тазобедренным участком): `Мылись бы почаще, Раиса Вениаминовна (Раиссвининна). А за оскорбление личности папа подаст на вас в суд`. И выплыла.

Захлебываясь от солидарности, Лиза Акулина с воплем: `Настька, меня погоди!` - выскочила следом.

Прошли маленький двор, и Настя постучала в зарешеченное окошко флигеля.

Обшитая дерматином дверь с торчащими из прорех клочьями серой ваты заскрипела - и такой, понимаете ли, валет бубен: в драных джинсах, голый по пояс (экспозиция культивированный мускулатуры, крестик из перегородчатой эмали), красивые грязные руки в золотом пуху, мягкая курчавая бородка и эмалевые глаза, отсылающие к василькам во ржи или к сюжетам о крещении Руси... Первоклассный мужской экземпляр вынырнул, босой, из скипидарного тепла на холодное крылечко.

- Гостей принимаем? - неузнаваемо мяукнула Настя и, как показалось Лизе, просочилась сквозь бубнового валета, пронизала его смуглые бицепсы, на мгновение распавшись на атомы лица, рук, ног, живота. - Заруливай, Элизабет, - обронила, по обычаю не оборачиваясь. - Это моя Никита.

- Элизабет? - Никита снимал и вешал курточки, жал ручку, уточнял: - В смысле Лиза?

- В смысле Элла, - наврала почему-то, и стало смешно, как бывает в маске;

как всегда бывает поначалу в чужой шкуре - смешно и немножко опасно, чуть-чуть. Так, слегка, маскарадная оскомина. Яблочная зелень приключеньица.

Никита, или Никас, как называла его...