... его оплошностью. Но как это сделать, находясь от нее вдали?

`И все же, - продолжал писать Дрого, - я счел за лучшее для себя да и для своей карьеры остаться на какое-то время в Крепости... К тому же народ здесь очень симпатичный, служба простая, не утомительная`. А его комната?

Бульканье воды за стеной? Встреча с капитаном Ортицом?

Безжизненная северная земля? Не станет же он описывать железный устав, редут, убогое караульное помещение, где он сейчас сидит! Нет, даже с мамой не может он быть откровенным, даже ей нельзя признаться в смутных страхах, не дававших ему покоя.

Там, дома, в городе, часы не в лад и на разные голоса били сейчас десять вечера, и на их бой тоненьким дребезжанием откликалась стеклянная посуда на буфетных полках; из кухни доносились голоса и смех, а с противоположной стороны улицы - звуки фортепьяно. Через узенькое, похожее на бойницу окошко можно было вновь посмотреть на северную долину, на эту унылую землю; но сейчас к окошку подступила плотная темнота. Перо слегка поскрипывало. Вокруг царила ночь, между зубцами стены начал свистеть ветер, навевая какие-то тревожные думы, и хотя в редуте сгустилась темень и воздух был сырой и тяжелый, Дрого писал: `В общем, я очень доволен и чувствую себя хорошо`.

С девяти вечера и до рассвета каждые полчаса звучал удар колокола в четвертом редуте на правом фланге перевала - там, где кончалась стена.

Сначала слышался удар маленького колокола, и тотчас часовой окликал ближайшего свое...

... и, братья разъехались, выходит, никому на всем белом свете нет дела до Джованни Дрого. Он открыл окно, увидел серые дома, сплошные ряды крыш, хмурое небо.

Отыскал в одном из ящиков старые школьные тетради, дневник, который вел на протяжении нескольких лет, какие-то письма. Удивительно, неужели это писал он: какие-то странные дела и события, совсем стершиеся в памяти. Сел за пианино, взял несколько аккордов, захлопнул крышку. И подумал: что же дальше?

Как чужой, ходил он по городу в поисках старых друзей, но оказалось, что все они по горло заняты разными делами - своими предприятиями, своей политической карьерой. Друзья говорили с ним о серьезных и важных вещах, о заводах, железных дорогах, больницах.

Кто-то пригласил его на обед, кто-то женился, каждый избрал собственный путь в жизни, и за четыре года все заметно от него отдалились. Как Джованни ни старался (а может, он утратил эту способность?), но ему так и не удалось воскресить прежние разговоры, шутки, словечки. Он бродил по городу, разыскивал старых друзей - ведь их было много, - но под конец неизменно оказывался один на тротуаре, а впереди, до вечера, оставалось еще столько времени.

Он гулял до поздней ночи с твердым намерением хорошенько поразвлечься.

И каждый раз выходил из дому с одной и той же смутной юношеской надеждой встретить свою любовь, но неизменно возвращался разочарованным. Он возненавидел улицу, по которой возвращался к дому, такую скучную, безлюдную, заставлявшую еще ост...

... а месяц меньше осталось торчать в крепости Бастиани, считали они. У каждого был свой предел - у кого скромный, у кого славный, - и в общем он их вполне устраивал.

Даже майор Ортиц, которому было под пятьдесят, равнодушно отсчитывал проносившиеся недели и месяцы. Он давно отказался от своей великой мечты и теперь говорил: `Еще лет десять - и можно на пенсию`. Майор намеревался вернуться к себе домой, в старинный тихий город, где, по его словам, у него были какие-то родственники. Дрого смотрел на Ортица сочувственно, но понять его не мог. Что будет делать Ортиц там, внизу, среди обывателей, один, без всякой цели в жизни?

- Я научился довольствоваться малым, - говорил майор, как будто читая мысли Джованни. - С каждым годом мне нужно от жизни все меньше и меньше.

Если ничего не изменится, домой вернусь в чине полковника.

- А потом? - спрашивал Дрого.

- А потом - все, - отвечал Ортиц, спокойно улыбаясь. - Потом снова буду ждать... С сознанием выполненного долга, - заключал он шутливо.

- Но за эти десять лет здесь, в Крепости... Может быть...

- Война? Вы все еще помышляете о войне? Мало вам того, что уже было?

На северной равнине, на границе вечных туманов, больше не появлялось ничего подозрительного; даже ночные огни погасли. И Симеони был этому чрезвычайно рад. Все говорило о том, что он прав:

никакая там не деревня и не цыганский табор, а строительство, которое пришлось прервать из-за снега.

XXIII

Зима уже не один де...