... . Да и никто в отряде не знал, что Левинсон может вообще колебаться: он ни с кем не делился своими мыслями и чувствами, преподносил уже готовые `да` или `нет`. Поэтому он казался всем - за исключением таких людей, как Дубов, Сташин-ский, Гончаренко, знавших истинную его цену, - человеком особой, правильной породы. Каждый партизан, особенно юный Бакланов, старавшийся во всем походить на командира, перенимавший даже его внешние манеры, думал примерно так: `Конечно, я, грешный человек, имею много слабостей; я многого не понимаю, многого не умею в себе преодолеть; дома у меня заботливая и теплая жена или невеста, по которой я скучаю; я люблю сладкие дыни, или молочко с хлебцем, или же чищеные сапоги, чтобы покорять девчат на вечерке.

А вот Левинсон - это совсем другое. Его нельзя заподозрить в чем-нибудь подобном: он все понимает, все делает как нужно, он не ходит к девчатам, как Бакланов, и не ворует дынь, как Морозка; он знает только одно - дело.

Поэтому нельзя не доверять и не подчиняться такому правильному человеку...`

С той поры как Левинсон был выбран командиром, никто не мог себе представить его на другом месте: каждому казалось, что самой отличительной его чертой является именно то, что он командует их отрядом. Если бы Левинсон рассказал о том, как в детстве он помогал отцу торговать подержанной мебелью, как отец его всю жизнь хотел разбогатеть, но боялся мышей и скверно играл на скри...

... н уже предлагал ей нечто позорное и унизительное. - Нет, нет, я пойду... - Она вскочила и пошла мелким, скорым шагом, низко склонив голову; скрылась в темноте. - Опять из-за тебя упустили... Раз-зява!.. - прошипел Чиж презрительно и злобно. Вдруг он подпрыгнул, подхваченный какой-то стихийной силой, и стремительными скачками, точно его подбрасывал кто-то, помчался вслед за Варей.

Он нагнал ее в нескольких саженях и, крепко обняв, повлек в кусты, приговаривая: - Ну же, миленькая... ну, девочка... - Пусти меня...

отстань... кричать буду!.. - просила она, слабея и чуть не плача, но чувствуя, что у нее нет сил кричать и что кричать ей теперь не нужно:

незачем и не для кого. - Ну, миленькая, ну зачем же! - приговаривал Чиж, зажав ей рот и все больше возбуждаясь от собственной нежности.

`И правда, зачем? Ну, кому это нужно теперь? - подумала она устало. - Но ведь это Чиж... да, но ведь это же Чиж... откуда он, почему он?.. Ах, не все ли равно...` И ей действительно стало все безразлично.

XIII

Груз

- Не люблю я их, мужиков, душа не лежит, - говорил Морозка, плавно покачиваясь в седле, и в такт, когда Мишка ступал правой передней ногой, сшибал плетью ярко-желтые листья березок. - Бывал я тоже у деда. Двое дядьков там у меня - землю пашут. Нет, не лежит душа! Не то, не то - кровь другая: скупые, хитрые они... да что там! - Морозка, упустив березку, чтобы не потерять такт, хлестну...

... из-за его полноты Метелица принял его за начальника эскадрона. Однако во все последующее время он, по необъяснимым для себя причинам, интересовался больше четвертым из игравших - с лицом обрюзглым и бледным и с неподвижными ресницами, тот был в черной папахе и в бурке без погон, в которую кутался каждый раз после того, как сбрасывал карту.

Вопреки тому, что ожидал услышать Метелица, они говорили о самых обыкновенных и неинтересных вещах: добрая половина разговора вертелась вокруг карт. - Восемьдесят играю, - сказал сидевший к Метелице спиной. - Слабо, ваше благородие, слабо, - отозвался тот, что был в черной папахе. - Сто втемную, - добавил он небрежно.

Красивый и полный, прищурившись, проверил свои и, вынув трубку, поднял до ста пяти. - Я пас, - сказал первый, отворачиваясь к попику, который держал прикуп. - Я так и думал... - усмехнулась черная папаха. - Разве я виноват, если карты не идут? - оправдываясь, говорил первый, обращаясь за сочувствием к попику. - По маленькой, по маленькой, - шутил попик, сожмуриваясь и посмеиваясь мелко-мелко, точно желая подчеркнуть таким мелким смешком всю незначительность игры своего собеседника. - А двести два очка уже списали-с... знаем мы вас!.. - И он с неискренней ласковой хитрецой погрозил пальчиком.

`Вот гнида`, - подумал Метелица. - Ах, и вы пас? - переспросил попик ленивого офицера. - Пожалуйте прикуп-с, - сказал он черной папахе ...