... - Как ты думаешь, - спросил я, - наш подполковник христианин?

- Конечно, - сказал он быстро и испуганно.

- А какое он имеет право меня наказывать почти каждый день?

- Потому что ты плохо себя ведешь.

- А как же в Евангелии сказано: не судите, да не судимы будете?!

- Не судимы будете, это страдательный залог, - прошептал про себя Успенский, точно проверяя свои знания. - Это не про кадет сказано.

- А про кого?

- Я не знаю.

- Значит, ты не понимаешь Закона Божия, - сказал я и ушел; и мое неприязненное отношение к религии и к корпусу еще более утвердилось.

Долго потом, когда я уже стал гимназистом, кадетский корпус мне вспоминался как тяжелый, каменный сон. Он все еще продолжал существовать где-то в глубине меня; особенно хорошо я помнил запах воска на паркете и вкус котлет с макаронами, и как только я слышал что-нибудь, напоминающее это, я тотчас представлял себе громадные темные залы, ночники, дортуар, длинные ночи и утренний барабан, Успенского в белой рубашке и подполковника, бывшего плохим христианином. Эта жизнь была тяжела и бесплодна; и память о каменном оцепенении корпуса была мне неприятна, как воспоминание о казарме, или тюрьме, или о долгом пребывании в Богом забытом месте, в какой-нибудь холодной железнодорожной сторожке, где-нибудь между Москвой и Смоленском, затерявшейся в снегах, в безлюдном, морозном пространстве.

Но все же ранние годы моег...

... одну и идти воевать - без убеждения, без энтузиазма, исключительно из желания вдруг увидеть и понять на войне такие новые вещи, которые, быть может, переродят меня. - Судьба отняла у меня мужа и дочерей, - сказала мне мать, - остался один ты, и ты теперь уезжаешь. - Я ничего не отвечал. - Твой отец, - продолжала мать, - был бы очень огорчен, узнав, что его Николай поступает в армию тех, кого он всю жизнь не любил. - Дядя Виталий мне говорил то же самое, - ответил я. - Ничего, мама, война скоро кончится, я опять буду дома. - А если мне привезут твой труп? - Нет, я знаю, меня не убьют. - Она стояла у двери в переднюю и молча смотрела на меня, медленно открывая и закрывая глаза, как человек, который приходит в себя после обморока. Я взял в руки чемодан; одна застежка его зацепилась за полу моего пальто, и, видя, что я не могу ее отцепить, мать вдруг улыбнулась: и это было так неожиданно - потому что она редко улыбалась, даже тогда, когда другие смеялись, и, конечно, зацепившаяся пола пальто никогда бы не могла рассмешить ее - и столько в этой улыбке было разных чувств - и сожаления, и сознания невозможности устранить мой отъезд, и мысль об одиночестве, и воспоминание о смерти отца и сестер, и стыд перед подступающими слезами, и любовь ко мне, и вся та долгая жизнь, которая связывала мать со мной от моего рождения до этого дня, что Екатерина Генриховна Воронина, присутствовавшая при нашем прощании, в...

... сла` и `Последние новости`, `Иллюстрированная Россия` и `Россия и славянство`, `Руль` и `Воля России`, `Русский магазин` и др.

Поэт и критик Николай Оцуп одним из первых отметил (ошибочно) влияние Пруста на автора: `Как у Пруста, у молодого русского писателя главное место действия не тот или иной город, не та или иная комната, а душа автора, память его, пытающаяся разыскать в прошлом все, что привело к настоящему, и делающая по дороге открытия и сопоставления, достаточно горестные`. Полагая, что ряд эпизодов романа вовсе не обязателен для развития действия, рецензент, вместе с тем, делает важное и справедливое наблюдение, которое впоследствии будут повторять внимательные критики, - относительно самоценности отдельных эпизодов, эпизодических характеров и даже отдельных описаний: `...если не требовать от всех эпизодов газдановского романа истинно музыкального согласования с целым, в каждом легко найти неоспоримые достоинства, а также места, как борьба тарантула с муравьями или смерть подстреленного орла; такие характеристики, как характеристика Ворониной или солдата Данько, настолько удачны, что иногда спрашиваешь себя, не это ли лучшее в `Вечере у Клэр`. Закрывая книгу, сомневаешься, не более ли случаен для Газданова, как ни примечателен, весь замысел его романа, вся эта умная и сложная композиция, нежели способность оживлять те или иные эпизодические фигуры, те или иные картины природы`...