... есто в полном отдалении от однокашников. Учителя сразу же сочли его неисправимым.

В его табелях было написано: оценки не ставятся. И небрежная подпись закорючка внизу листа. По сей день я не понимаю, как его переводили из класса в класс. Хотя он регулярно оставался на второй год, ему все же позволяли медленно, но верно продвигаться вперед. Боюсь, что учителя делали это из жалости ко мне. Возможно, некоторые из них любили мои старые стихи.

Я обычно избегал их.

И они старались избегать меня.

Я их не обвиняю.

На родительские собрания, на которые все-таки надо было ходить, я являлся самым последним, когда здание школы погружается во тьму и измученные, обессиленные учителя устало откидываются на спинки стульев в опустевших классах, похожих на поля давних кровавых битв, под голыми лампочками, свисающими с потолка. Тогда-то я и появлялся в дверях. Вид моей седой гривы (я так и не состриг ее) заставлял уходить последних засидевшихся родителей, молодых отцов или матерей. Учителя поднимали на меня глаза и, натянуто улыбаясь, протягивали мне вялые руки.

Я усаживался перед ними.

Что они могли сообщить мне нового?

Дошло до того, что они забывали, кто же я такой.

`Чей вы отец?` Я называл фамилию, и сердце в груди у меня сжималось. Они рылись в бумагах, извлекали его чистенький табель, подпирали головы ладонями, прищуривали глаза и строго спрашивали: `До каких пор?`

То есть до каких пор его будут держ...

... в какой-то степени облегчает мне жизнь. Вдруг оказывается, что у него достаточно сил, тогда как мои - на исходе. Если приходится иметь дело с банками, которые я не в силах откупорить, гвоздями, которые я не в силах вытащить из стены, - я сразу же зову его на помощь. Я говорю ему так: `Ты молод и силен, а я слабею. Я скоро умру`.

Но я уже заметил, что шутить с ним не следует. Он не воспринимает шуток. Он стоит пораженный, без тени улыбки на лице.

Мусор он приучился выносить еще с восьмилетнего возраста. Он бросается исполнять любое мое поручение: принести сигареты, купить газету.

Времени у него предостаточно. На уроки он тратит не более получаса.

Друзей у него нет. Книг он не читает. Часами просиживает в кресле и глядит в стену или на меня. Мы живем в старом, тихом пригороде. Из окна видны лишь деревья и забор. Тихая улочка. Что ему делать? Животных он не терпит. Я как-то принес ему щенка, через неделю он его потерял.

Буквально. И даже не огорчился по этому поводу. Что же ему делать? Я учу его наводить порядок в доме, показываю, где место каждой вещи. Он усваивает медленно, но в конце концов приучается раскладывать вещи в шкафу, собирать газеты и книги, разбросанные по полу. Утром я оставляю свою постель неприбранной, а когда прихожу вечером домой, она застелена с невероятной тщательностью.

Иногда мне кажется, что все готово к путешествию. Что ничего не остается, как раскрыть чемодан, уложить в него странным образ...

... Он закрыл глаза ладонями. Что-то пробормотал. Трудно было следить за его речью. Но, сведя воедино бессвязные отрывки, я понял, о чем это все. Он считал меня несчастным.

Видели бы вы его.

Этого парня, слабоумного, в пограничном состоянии, с очками, съехавшими на нос. Здоровый битюг. Ему почти восемнадцать.

Под вечер осеннее солнце блуждает по комнатам. Из соседнего дома доносится мелодия. Кто-то разучивает гаммы на скрипке. Одно и то же упражнение, одни и те же ошибки. В какое-то мгновение фальшивые звуки сходятся вместе и рождают дикую какофонию.

Вдруг я сознаю, что непременно умру. Теперь я могу понять, как трава будет продолжать спокойно расти в моем саду. Я посмотрел на него и увидел его таким, как он есть. Незавершенная статуя.

Я с ухмылкой прошептал ему:

- Видишь ли, я устал. Попробуй теперь ты писать вместо меня.

Он был потрясен. Он снял очки, вытер их о рубашку и снова водрузил на нос.

- Я не могу, - прошептал он в ответ.

Экая безнадежность. Разумеется, он не может. Надо отключаться.

Рвать все связи. Долгие годы дискомфорта. Хоть плачь. Меня бросили и оставили с ним наедине. И снова эта фальшивая мелодия.

- Ты мне поможешь, - продолжает шептать он, словно мы друзья-приятели.

- Я не буду помогать тебе.

Я ощутил страшную пустоту. Встал, надел шляпу и вышел на улицу.

Дважды обошел вокруг дома, где фальшиво играли гаммы, и отправился в город.

Вернувшись вечером, я не на...