... фронт, она подарила ему, своему суженому, шелковый кисет с вышитыми вензелями `Н. З.` и надписью `Милому Николаю`.

Никто на фронте не получал столько писем, сколько счастливчик Николай-Натан Гутионтов. На каждом конверте было крупно и размашисто выведено `Н. З.`, а на каждом листочке рисуночек - голова рыбы, конечно же, осетра.

Пусть Натан спит, пусть сладко посапывает и хотя бы на полчаса забудет о своей деревяшке.

- Милости прошу в мой кабинет,- сказал Шаркинас,- пропуская вперед Ицхака и Эстер.

Сбитые с толку Малкины протиснулись в дверь.

- Садитесь,- предложил заведующий,- небось притомились.

- Немножко,- ответил Ицхак, сел и устремил взгляд на стену.

На стене красовался большой, обрамленный массивной дубовой рамой портрет Сталина в парадном мундире, со всеми регалиями, пестревшими на груди, как грибы-мухоморы. Вождь был застеклен; стекло сверкало чистотой, и Ицхак не мог отделаться от ощущения, что все перед ним плавает, как в аквариуме,- и мухоморы-ордена, и усы, и погоны генералиссимуса.

- Раньше там висел Рамбам,- сказал Ицхак и тут же замолк.

- Кто, кто? - вежливо переспросил Шаркинас, и Малкин впервые почувствовал в его голосе нотку неприязни.

- Рамбам,- повторил Ицхак.- Наш великий рабби.

- Чем же он был так велик? - осведомился заведующий.

- В двух словах не расскажешь,- благоразумно уклонился от прямого ответа Малкин.

- У каждого в жизни свои учителя,- назидательно произнес хозяин пекарни.

Он вынул из глубокого кармана галифе ключ, подоше...

... кой горы.

Через некоторое время оба они умолкали и принимались суеверно вглядываться в воду, как будто на ее поверхности могли прочесть что-то такое, чего до сих пор не знали и что, может, и не осчастливило бы их, но и не сделало бы несчастнее. Казалось, река была усыпана часами со сверкающими циферблатами.

Еще совсем недавно Ицхак не верил в ее болезнь, думал: Лея придуривается.

Каждому выгодно юркнуть в беспамятство, как нашкодившей мыши в норку.

Прошлой осенью - Малкин до сих пор стыдится своего поступка - он устроил ей проверку:

- Помнишь, как мы с тобой около старого моста над Вилией всю ночь былинками друг друга щекотали?

Лея Стависская даже головы не повернула в его сторону.

- Помнишь, как твой отец повалил меня на землю, стянул портки, врезал почем зря своей ручищей и, схватив тебя, бросил: `Еврейские дети до свадьбы в такие игры не играют`?

Но и тогда у нее в памяти ничего не вспыхнуло.

- Следующий! - по обыкновению объявил сияющий Натан Гутионтов, закончив бритье.

Никто не отозвался.

- Ты еще мастер,- не поскупился на похвалу Малкин и несколько раз погладил свои чисто выбритые щеки.- Ни одной ранки, ни одной щетинки. Да и морщин, кажется, поубавилось. Ты что, и их умеешь сбривать?

- Я все умею,- искренне похвастался Натан.

- Мог бы, пожалуй, еще годик поработать.

- Предлагали одну халтуру, но я отказался.

- Отказался? - удивился Малкин.- Почему?

- Ну, во-первых, место неподходящее. Дом Печали. Чего-чего, а печали у меня и без того хватает....

... ворившего ей: `Я сделаю из тебя настоящую еврейку, если нас не передушат, как кур. Мы будем с тобой по субботам читать Тору - в шаббат нельзя заниматься любовью. Твой Йосель это знает... Станешь еврейкой, и мы поставим хупу назло Аману...` Как она его боялась, что он ее немцам выдаст. Но тот, кто верит, никогда не предаст того, кто любит.

- Я выезжам до Польски. На стале. Неочикиване отчималем майонтек. Вуй змарл и зоставил вшистко: дом, пинендзи, землю, навет езоро з рыбами. Запрашам пана на гефилте фиш.

Он по-прежнему глядел вдаль, напрягая глаза и стараясь отгадать ту тайну, которую ему, Ицхаку, завещал при рождении Господь Бог. Сейчас, когда он и сам стал похож на не разгаданную доселе даль, он, кажется, понял: никакой отдельной тайны нет. Есть одна, всех объединяющая и всех разводящая тайна. И тайна сия - человек. Кто он, Ицхак Малкин? Кто она, пани Зофья, у которой он даже не успел спросить фамилию? Кем были те, что были до нас, и кем будут те, кто придет вслед за нами?

Он действительно был рад за нее, неожиданно получившую завещанное дядей, тоже подпоручиком, как и ее отец, наследство: фольварк где-то между Сейнами и Августавой. Теперь она проведет в покое и холе остаток своих дней- может, оборудует на чердаке голубятню, купит венских голубей и перед сном будет слушать их сладострастное воркование, которое сорок с лишним лет тому назад сводило ее с ума, а может, забудет своего Йоселя-Яцека. Забудет и выйдет замуж за какого-нибудь крепкого, но неиму...