... евнего Израиля с Иерусалимом и Хевроном, Вифлеемом и Назаретом. Не прошло и четверти часа, как их сменил Вильнюс, а праведников и апостолов - Вульф Абелевич Абрамский и тот же Натан Идельсон, приславший через моего приятеля, знаменитого литовского певца, гастролировавшего во Франции, нашему учителю три пакетика с дорогими и редкими лекарствами.

- Это вам, Вульф Абелевич, от Натана,- говорю я, входя в палату и протягивая посылочку.- Покажите их своему доктору.

Абрамский приподнимает голову с подушки, подтягивает под белую простыню ноги, глядит на меня из-под пенсне, с которым ни на минуту не расстается, и тихо произносит:

- Спасибо... Значит, он получил мое письмо... Но я у него ничего не просил... только написал, что и как... Боюсь, что его лекарства уже не помогут.

- Вы поправитесь,- неуверенно возражаю я.- И, Бог даст, еще встретитесь с Идельсоном. Сейчас перестройка... Открываются ворота...

- Перестройка, ворота...- хмыкает он.- Разве можно латать то, что надо выбросить на свалку? - Вульф Абелевич вдыхает впалой грудью теплый палатный воздух и продолжает: - Жаль, конечно, что Идельсона не будет рядом, когда...- Он обрывает фразу, как провод.- Но я сам виноват.- Абрамский снова делает долгую и томительную паузу.- За день до того, как пришли русские и освободили нас из лагеря, он уговаривал, просто умолял меня податься на Запад... Но я, идиот, наотрез отказался... Меня тянуло обратно... на родину... в Литву... Будь, дружок, добр - открой форточку! Что-т...

... ,- пропела она.

- Пробки?

- Наверно... Простите...

Она была в тонкой спортивной куртке и кроссовках `Адидас`, как будто направлялась не в Собор Парижской Богоматери, не в Лувр, а на стадион, где должна была принять участие в каких-то важных забегах. Неожиданная одежда Николь не портила и не умаляла ее женственности, а только оттеняла и подчеркивала ее. В своей чесучовой рубашке с галстуком, со своими по-жениховски прилизанными волосами, пахнувшими еще не выветрившимся отечественным одеколоном, со всем своим опереточным лоском я, по-видимому, по сравнению с ней казался записным пошляком.

Когда Николь одолевала усталость, она останавливала такси, и мы мчались на нем, петляя по Парижу, от одной достопримечательности к другой. Их великолепие и красоты застило что-то такое, чему я - как ни старался - не находил названия. Не то жалость к ней, не то предосудительная зависть к удачливому Идельсону, вечно занятому, передавшему меня своей подружке, как посылку, которую надо доставить по затерявшемуся адресу.

- Сама тут не была миллион лет,- призналась Николь, когда наш дневной налет на бессмертные острова Парижа закончился и наступил вечер.- Нейтан ждет нас на бульваре Бомарше. Вы не утомились?

- Нет.

Она явно была чем-то опечалена, но я сделал вид, будто этого не заметил.

- Если не возражаете, пройдемся пешком. Я истратила все деньги.

Мы двинулись пешком. Впереди, опираясь на палку с толстым набалдашником, шел Майзельс; я не сводил глаз с его сутулой старческой...

... омашней птицы, волосами, в недорогом, в кои веки купленном на Рош Хашана или Симхат Тора платье, она была похожа на старух моего детства. Иногда в ней - и это явилось для меня неожиданной, ниспосланной свыше радостью - проглядывали черты моей мамы.

- А я в Вильне родилась... На Мясницкой. Вы бываете на Мясницкой? - Мадам Клод Бронфман-Дюбуа глянула на меня из-под седых бровей.

- Бываю... Очень часто бываю.

- А на Рудницкой?

- И на Рудницкой.

- Иветт и Мэри смеются надо мной, когда я говорю, что вывеска над пекарней Довида Иоселевича, напротив родительского дома, мне до сих пор ближе и дороже, чем Триумфальная арка или Елисейские поля... Они не верят... считают меня, наверно, вздорной старухой... Разве у вздорной старухи не может быть чего-то дорогого... не похожего ни на что?.. И незаменимого...- сказала она и резко дернула поводок.- Шарль, ну что тебе неймется, что ты сегодня мучаешь меня, веди себя прилично, а то я еще подумаю, что ты ревнуешь...

Слушай, слушай и учись! Такого идиша ты, может, уже никогда не услышишь.

Никогда.

Но ревнивый ангорский кот предпочитал, видно, учебе на свежем воздухе отдых на диване.

- В шестнадцать лет я ушла из дому и уехала в Варшаву... поступила в театр `Централ`... хотела стать еврейской актрисой. Но потом появился донжуан Жерар, и я стала мадам Дюбуа... Вы, месье, меня слушаете или вам, как Шарлю, мой поводок уже тоже шею натирает?..

- Что вы, что вы...- быстро возразил я.- Мне очень интересно.

Мне действительно бы...