... с самого приезда гостей отсиживалась в кухне - под тем предлогом, что изгнанный из комнат Королек скучает там в одиночестве. Честно говоря, она боялась любого скопления людей, даже если это были только родственники; вот почему она редко ходила в церковь, хотя верила в Библию и ее героя. Она любила детей, с ними ей было легко, но к детям ее не причисляли, сама же она не причисляла себя к взрослым и на людях держалась как юная девушка-дичок.

Но самая мысль о людном застолье радостно волновала ее; какая жалость, что она не могла участвовать в нем незримо, до чего ей было бы весело!

А сейчас руки у нее тряслись, у меня тоже. Обычно она ходила в ситцевых платьях, теннисных туфлях и донашивала свитеры дядюшки Б.; для торжественных случаев у нее подходящей одежды не было. Вот и сегодня она прямо-таки утонула в темно-синем креповом платье одной из своих дородных сестер - та надевала его на все похороны у нас в округе, какие я мог упомнить.

- Он здесь, - в третий раз сообщил я ей. - Одд Гендерсон.

- Почему же ты не с ним? - спросила она укоризненно. - Это невежливо, Дружок. Ведь он твой гость. Твое место - там, надо его со всеми перезнакомить, чтобы он не скучал.

- Я не могу. Не могу говорить с ним.

На ее коленях уютно устроился Королек, она почесывала у него за ушами, но тут встала и, сбросив Королька на пол, обнаружила, что на темно-синее платье налипла собачья шерсть.

- Дружок. Ты просто хочешь с...

... а и то часть пути ему приходилось идти пешком. Вид у него был усталый и озабоченный, он всегда приходил к нам иззябший и трясся от холода. Едва ли под красным свитером и синими штанами у него было теплое белье.

За три дня до рождества он неожиданно объявил:

- Ну вот, я кончил. Теперь я знаю, сколько в бутылке денег.

В его словах была такая торжественная, глубокая вера, что в них нельзя было усомниться.

- Давай, давай, сынок, сочиняй, - подхватил Хаммураби, сидевший в аптеке.

- Не можешь ты этого знать. И зря задуриваешь себе голову, ведь будешь потом убиваться.

- Да что вы меня все учите, мистер Хаммураби. Я и сам знаю, что к чему.

Вот одна женщина в Луизиане, так она мне сказала...

- Слышал, слышал. Но пора об этом забыть. На твоем месте я пошел бы домой, больше сюда не ходил и постарался бы позабыть про эту проклятую бутыль.

- Мой брат нынче вечером играет на свадьбе в Чероки-сити, он мне даст четвертак, - сказал Ноготок упрямо. - Завтра я попытаю счастья.

Назавтра я даже разволновался, когда Ноготок и Мидди явились в аптеку. У него и в самом деле был четвертак, для пущей верности он завязал его в утолок красного носового платка. Держась за руки, они с Мидди ходили вдоль застекленных шкафчиков и шепотом советовались, что им купить. В конце концов они выбрали крошечный, с наперсток величиной, флакончик цветочного одеколона. Мидди тут же открыла его и полила себе голову.

-...

... чиком уродства - цыпленок о трех ногах, отпрыск одной из наших куриц.

Взглянуть на цыпленка пожелали все соседи. Входная плата была: для взрослых пять центов, для детей - два. Мы собрали, ни много ни мало, двадцать долларов, но потом музей пришлось срочно закрыть - издох главный наш экспонат.

И все же - так или этак - мы умудряемся накопить к рождеству деньги на пироги. Деньги эти хранятся в ветхом бисерном кошельке под полом, под отстающей доской, под тем самым местом под кроватью моей подружки, куда она ставит ночной горшок. Из этого надежного укрытия кошелек извлекается редко;

лишь для очередного вклада, да еще по субботам - каждую субботу мне выдается десять центов на кино. Подружка моя никогда в кино не была, и ее туда вовсе не тянет.

- Лучше ты мне потом расскажешь, про что картина, Дружок. Тогда я полней все себе представлю. Да и, знаешь ли, в моем возрасте надо беречь глаза.

Когда мне явится Господь, я хочу его видеть ясно.

Она не только ни разу не ходила в кино, она никогда не была в ресторане, не отдалялась от дома больше чем на пять миль, не получала и не отправляла телеграмм; никогда не читала ничего, кроме комиксов и Библии, не употребляла косметики, не ругалась, не желала никому зла, не лгала с умыслом, не пропускала голодной собаки, чтобы ее не накормить. А вот кое-какие ее дела:

она убила мотыгой самую большую гремучую змею, какую когда-либо видели в нашем округе (шестнадцать ко...