... прислушивался, и что-то очень недоброе. Заметил я за ним, что ничего-то не доедает и не допивает: в чашке непременно оставит кофе, хоть одну ложечку, и не доест свой сухарик. Очень это не подходило к немцу, да еще в такое время, когда питались люди одной картошкой. А со мною он был вежлив и даже любезен.

Однажды заговорили мы о войне, о том, когда можно ожидать конца. И вдруг он так резко, точно сорвался с зарубки:

- Э, - война!..

И так-то зло посмотрел на портреты, висевшие у них над диванчиком:

Вильгельм со всеми своими сыновьями. И задергалось у него веко.

Слова простые, а сказал он их с таким выражением, что понял я многое и поскорее перевел разговор.

Наступали тяжкие дни. Видел я, какие были у них в те дни лица, точно перед последним часом. И как перед последним часом, нет-нет, и всплывала надежда. Стояли они тогда под Парижем, и многое писали газеты, а радости ни у кого я не приметил. Ежедневно проходили мимо нашего городка эшелоны с русского фронта, выскакивали из поездов солдаты, брали воду и у всех-то лица серые, закопченные, точно по году просидели в подвалах. И все были молчаливы и как тот, мой знакомый, все чего-то не успевали доделать: то не дождутся воды, то опоздают на поезд. А больше молчали.

И было мне так, как тогда в России: большая к людям жалость.

А в скорости рухнуло.

Видели мы, как началось у них то же, что знали мы про Россию. Было все очень похоже: также вдруг побежали к...

... чкою в лице, своею улыбкою, и так это вышло, что вдруг забилося у меня сердце... Понял я тогда, что живут они в большой нужде и очень теснятся: пять человек на две комнатки, - и пожалел я, что, не подумавши, согласился на Андрюшино предложение.

А тут они на меня все:

- Вы - русский, русский?

- Да, - говорю, - русский, самый, что ни на есть.

- Ну вот как хорошо, как мы рады! Ведь вы Андрюшин приятель, он нам писал.

И больше всех Андрюшина сестренка - Наташа, - глаза так и блестят:

- Так мы здесь по России скучаем и о русских людях!..

Понял я, что и впрямь рады сердечно, - хорошие люди. А старик вокруг нас ходит, тоже доволен, поглядывает на Андрюшу.

Поставили для нас кофей, усадили, все по-семейному, и первый раз почувствовал я себя так, точно вдруг перенесся в Россию, такие были ласковые и простые люди.

Разглядел я всех. Понравилась мне Андрюшина мать. Была она совсем простая, и лицо у нее бабье, деревенское русское.

Помню, спросил я у нее между прочим:

- Как же, - говорю, - привыкаете к чужой стороне?

Взглянула она на меня:

- Никогда, - говорит, - не привыкну и не думаю привыкать! Тут мне каждый камушек лежит поперек.

И опять я загляделся на сестренку Андрюшину. Было у ней что-то от Сони, нет-нет и проглянет, где-то в улыбке ее, в самых губах. А так была непохожа: выше ростом, и держалась смелее. И почему-то билося у меня сердце.

Попервоначалу ничего не объявил Андрюша о ...

... ается здесь с нас плата, пустяшная, в неделю по гривеннику, на уборку. Так вот не было у Лукича денег, и задолжал он за месяц. А тот его письмами, принесет и сам положит на подушку: `Милостивый Государь`...

Письма эти Лукича и доканали.

Очень он был аккуратный и за себя был гордый.

Уж мы с Сотовым сговорились, - нет-нет, соберем деньжонок и ему донесем, что вот, мол, получена помощь из такого-то комитета, постольку-то на человека. Всучим ему обманом.

А так, - нипочем не возьмет. Лучше голодовать станет.

И как тосковал он по России!

Дотосковался... Так раз под вечер, приехал я из города, привез заказ - книги. Вхожу в переплетную - она у нас наверху и всегда открыта - и вижу: стоит у самого окна человек, голову нагнувши, и будто смотрит на стол. Там у нас всякие лоскутки и банки с клеем. Подошел я поближе: Лукич, - по пиджаку я признал, по серенькому. И как-то очень уж неподвижно.

- Лукич!

Грохнул я книгами о пол.

- Лукич! Лукич!..

А он - холодный. И ноги этак на вершок от самого полу. Крючек у нас над окном, для занавески, вот он со стола шнурочек и зацепил. Со стола и спрыгнул. Уронил баночку с клеем.

Собрали мы ему на похороны у нас же в Лавре.

С того времени и заболел я серьезно. И точно раскровянил свою душу.

Совсем я перестал спать, и опять появились виденья, и уж три раза шла горлом кровь.

Раз как-то купил я на базаре вареного краба, - такой большой рак, с шапку. А я очень лю...