... ад трибунами божественные медные ямбы -- о том, безумном, со стеклянными глазами, что стоял там, на ступенях, и ждал логического следствия своих безумств.

...Пожар. В ямбах качаются дома, взбрызгивают вверх жидким золотом, рухнули. Корчатся зеленые деревья, каплет сок -- уж одни черные кресты склепов. Но явился Прометей (это, конечно, мы):

`И впряг огонь в машину, сталь,

И хаос заковал законом`.

Все новое, стальное: стальное солнце, стальные деревья, стальные люди.

Вдруг какой-то безумец -- `огонь с цепи спустил на волю` -- и опять все гибнет...

У меня, к сожалению, плохая память на стихи, но одно я помню: нельзя было выбрать более поучительных и прекрасных образов.

Снова медленный, тяжкий жест -- и на ступеньках Куба второй поэт. Я даже привстал: быть не может!

Нет, его толстые, негрские губы, это он... Отчего же он не сказал заранее, что ему предстоит высокое... Губы у него трясутся, серые. Я понимаю: пред лицом Благодетеля, пред лицом всего сонма Хранителей -- но все же: так волноваться...

Резкие, быстрые -- острым топором -- хореи. О неслыханном преступлении:

о кощунственных стихах, где Благодетель именовался... нет, у меня не поднимается рука повторить.

R-13, бледный, ни на кого не глядя (не ждал от него этой застенчивости), -- спустился, сел. На один мельчайший дифференциал секунды мне мелькнуло рядом с ним чье-то лицо -- острый...

... ваю дверь в шкаф -- я внутри, в темноте, захлопываю ее плотно. Один шаг -- под ногами качнулось. Я медленно, мягко поплыл куда-то вниз, в глазах потемнело, я умер.

---

Позже, когда мне пришлось записывать все эти странные происшествия, я порылся в памяти, в книгах -- и теперь я, конечно, понимаю: это было состояние временной смерти, знакомое древним и -- сколько я знаю -совершенно неизвестное у нас.

Не имею представления, как долго я был мертв, скорее всего 5 -- 10 секунд, но только через некоторое время я воскрес, открыл глаза: темно и чувствую -- вниз, вниз... Протянул руку -- ухватился -- царапнула шершавая, быстро убегающая стенка, на пальце кровь, ясно -- все это не игра моей больной фантазии. Но что же, что?

Я слышал свое пунктирное, трясущееся дыхание (мне стыдно сознаться в этом -- так все было неожиданно и непонятно). Минута, две, три -- все вниз.

Наконец, мягкий толчок: то, что падало у меня под ногами, -- теперь неподвижно. В темноте я нашарил какую-то ручку, толкнул -- открылась дверь -- тусклый свет. Увидел: сзади меня быстро уносилась вверх небольшая квадратная платформа. Кинулся -- но уже было поздно: я был отрезан здесь...

где это `здесь` -- не знаю.

Коридор. Тысячепудовая тишина. На круглых сводах -- лампочки, бесконечный, мерцающий, дрожащий пунктир. Походило немного на `трубы` наших подземных дорог, но только гораздо уже и не из нашего стек...

... вас на лице, вы хотите смахнуть -- и нет: не можете, никак не отделаться...

Особенно много этих нитей -- если идти около Зеленой Стены, где я шел сегодня утром: I назначила мне увидеться с нею в Древнем Доме -- в той, нашей `квартире`.

Я уже миновал громаду Древнего Дома, когда сзади услышал чьи-то мелкие, торопливые шаги, частое дыхание. Оглянулся -- и увидал: меня догоняла О.

Вся она была как-то по-особенному, законченно, упруго кругла. Руки, и чаши грудей, и все ее тело, такое мне знакомое, круглилось и натягивало юнифу: вот сейчас прорвет тонкую материю -- и наружу, на солнце, на свет.

Мне представляется: там, в зеленых дебрях, весною так же упрямо пробиваются сквозь землю ростки -- чтобы скорее выбросить ветки, листья, скорее цвести.

Несколько секунд она молчала, сине сияла мне в лицо.

-- Я видела вас -- тогда, в День Единогласия.

-- Я тоже вас видел... -- И сейчас же мне вспомнилось, как она стояла внизу, в узком проходе, прижавшись к стене и закрыв живот руками.

Я невольно посмотрел на ее круглый под юнифой живот.

Она, очевидно, заметила -- вся стала кругло-розовая, и розовая улыбка.

-- Я так счастлива -- так счастлива... Я полна -- понимаете: вровень с краями. И вот -- хожу и ничего не слышу, что кругом, а все слушаю внутри, в себе...

Я молчал. На лице у меня -- что-то постороннее, оно мешало -- и я никак не мог от этого освободиться. И вдруг неожиданно, еще синее, сия...