... Богом.

* * *

Гегель, в ту пору, когда система замкнулась, думал целых два года, что сходит с ума: возможно ему стало страшно, что он принял зло - которое система оправдывает и делает необходимым; или, возможно, связав свою уверенность в том, что достиг абсолютного знания, с завершением истории - с переходом существования к состоянию пустой монотонности, он узрел в самом глубинном смысле, что становится мертвым; возможно даже, что эти разные печали сложились в нем в более сокровенный ужас быть Богом. И все же мне кажется, что Гегель, испытывая отвращение к экстатическому пути (к единственному прямому разрешению тоски), д о л ж е н был искать убежища в иногда эффективной (когда он писал или говорил), но в сущности своей тщетной попытке уравновешенности и согласия с существующим, активным, официальным миром.

Понятно, мое существование, как и всякое другое, идет от неизвестного к известному (приводит неизвестное к известному). Я не испытываю никаких затруднений; полагаю, что могу, как никто другой из тех, кого знаю, предаваться операциям познания. Мое существование складывается из начинаний и движений, направляемых познанием к надлежащим пунктам. Оно сидит во мне, познание, я слышу его в каждом утверждении этой книги, связанном с этими начинаниями и с этими движениями (а последние и сами связаны с моими страхами, желаниями и радостями). Познание ни в чем не отличается от меня:

я это оно и я есть существование. Но это существование не сводится к познан...

... ротическим слиянием, несмотря на их реагирующую близость - как можно сравнить смех с экстазом, когда в особенности последний является результатом совокупности ментальных операций, подчиненных определенной цели? Батай сам подчеркивает эту трудность, и ему нравится удерживать себя в ней как в обреченном гибели предприятии. Эти суверенные моменты - поскольку они суть примеры опыта прерывности и убегания бытия - стоит только им стать объектами медитации, как она восстанавливает все их нечаемые этапы, зажигавшие ярким пламенем внезапное явление пафоса - и язык, подходя только для вульгарных операций_, может лишь смазать модальности отсутствия мысли - под тем предлогом, что он описывает и осмысляет их в сознании - таким образом, стремясь нагрузить пафос, самое прерывное, самым тяжким гнетом непрерывности и бытийности.

Таким образом, поскольку язык (понятийный) делает бессмысленными изучение и поиск моментов суверенности - недосягаемых в их внезапных явлениях - там, где язык уступает безмолвию, понятие уступает симулякру. и в самом деле, намеченные моменты, будучи суверенными лишь ретроспективно, поскольку ведь речь шла о непредвиденном движении пафоса, с которым должно было совместить искание - так вот, эти моменты сами являются симулякрами схватывания того, как бытие бежит существования, симулякрами прерывности. В самом деле, каким образом затаенности опыта пафоса могут сохранить суверенный характер расхода в чистой трате, безмерной расточительности, если, согл...

... - абсолютного знания и абсолютного конца истории - но, возможно, неповторимая уникальность его отношения к Гегелю определялась именно тем, что он, даже не пытаясь сбросить с плеч своих тяжкое бремя гегелевских истин, стал жить с ним, стал жить им, стал переживать бремя Гегеля как свое собственное.

В одной из ранних своих статей От экономики ограниченной к экономике всеобщей:невоздержанное гегельянство Жак Деррида, предваряя свой структуралистски-деконструктивистский разбор соответствий афилософских положений и выпадов мысли Батая основным гегелевским концепциям, а через них - основополагающим концепциям всей западной метафизики, сделал обезоруживающее признание: Можно было бы также инсценировать, но мы не будем делать этого здесь, всю историю соответствий Батая различным фигурам Гегеля... _ На самом деле, остроумный мыслительный ход Деррида вполне защищал его прочтение Батая от возможных возражений: Деррида не только акцентировал экзистенциально-драматичный характер отношения Батая к Гегелю, строго противоположный текстуальному характеру той драмы, которая разворачивалась в тексте Невоздержанное гегельянство , но и достаточно определенно намечал главных сценических персонажей, те пробы мысли Батая, пытавшегося вжиться в Гегеля, сыграть его, примерить облачения сверхфилософа , надеть его маску: но лишь затем, чтобы переиграть его, преодолеть очарование могущества всеохватной системы, вырваться из того непорочного круга абсолютного знания , в который тщил...