... измерять будем силу своего восторга страданием крестным. Только Христос и Ницше знали всю мощь и величие человека.

`Не выпивает ли душа каплю счастья - золотого вина`, - восклицает Заратустра, покрытый пятнами солнечных листьев. Здесь совершается тайна причастия светом. И нет ему слов ответных в нашей культуре; и только из дали времен, из погасающих зорь христианства, что будто леопардовой шкурой укрыли вечереющий эфир, оттуда, откуда поднимается вздыхающее счастьем дуновение, - будто с детства знакомый, давно забытый голос: `Пейте от нее все: вот кровь Моя Нового Завета`.

Не надо обращать внимание на форму символических проповедей; она отражает эпоху. И не в догматах - суть религиозных учений. Ницше можно сравнить с Христом. Оба уловляли сердца людские, голубиную кротость соединили со змеиной мудростью.

Откроем любое место из `Заратустры`: оно будет ни с чем не сравнимо, но что-то в Евангелии ему откликнется. Сходство ли здесь противоположностей, противоположность ли сходства - не знаю. Но вот: белые голуби тучей любви окружают Заратустру, своего нового друга. Этим образом кончается Заратустра. Вспомним: `Заповедь новую даю вам: любите друг друга, как Я возлюбил вас`. `Любите ближнего`. - `Разве я призываю к ближнему? - говорит Ницше. - Скорее я советую вам бегство от ближних и любовь к дальним`. Но ведь не в буквальном смысле заповедал любить ближних Христос, сказавши: `Я - меч и разделение`. Любовь к ближним - это только алкание дальнего в серд...

... асть психологии, метафизики или теории знания, тогда как творчество, предопределяя сложнейшие проблемы познания с их ответами на то, что `я` и `не я`, уж, конечно, свободно от психологии, замкнутой со всех сторон теоретико-познавательным анализом. Оттого-то психологические доктрины `личности`, `индивидуальности`, `души` или `тела` - за пределом тех горизонтов, которые признал Ницше своими образами и идеями. (Ведь в душе у него было все новое.) `Душа`, `тело`, `я`, `не я` - но ведь он стоял за чертой, где все это отдельно. `Душа` - это голубой колокол неба: на небе земля, с моим телом и душой. `Ну, конечно, душа - это тело`, сказал бы он.

`Тело` - но оно гниет, но его придавил дух, когда из духа создали кандалы;

тело - это новая плоть сверхчеловека. Все, что убивает во мне - ребенка, не я, но и я, - мост и стремление к дальнему. Вот что он сделал бы со всеми этими словами к ужасу систематиков, терминологов, методологов и теоретиков.

Но Ницше до такой степени практик, что ему нет времени размышлять о том, в свете какой терминологии его воспримут. Он пользуется всеми средствами воздействия, чтобы внушить нам ту или иную ценность, - здесь наукой, здесь метафизикой, там - сладкой, сладкой песнью своей. Он - символист, проповедник новой жизни, а не ученый, не философ, не поэт: хотя все данные только философа, ученого или поэта у него были. Но то, что заставляло его быть Фридрихом Ницше, проповедником новых ценностей, вовсе не было пестрой амальгамой из поэзии, ...

... предлог стояния на месте и во имя действительного стремления к возрождению Ницше предаст анафеме прошлое, видя в нем уловку настоящего, отказавшегося от борьбы со смертью - настоящего без Голгофы. От настоящего, именующего себя прошлым, - струится для него зараза и разложение: и вот в черной маске мстителя стоит он перед старыми ценностями. Сорвите маску с его слов - не увидите ли вы, что проклятие старому часто непонятая любовь:

так люди, потерявшие близких, способны казаться равнодушными к тому, над чем сжимается их сердце.

Вся деятельность Ницше разбивается на два периода: декадентский и на период написания `Заратустры`. Промежуточным периодом оказывается стремление Ницше опереться на социологические данные. Первый период окрашен влиянием Вагнера и Шопенгауэра: тут у чего еще буржуазный склад мысли. Приветствуя пробуждение в культуре `духа музыки`, он указывает на Вагнера как на знамение эпохи, как на провозвестника мистерии жизни. И незаметно для себя заслоняет мистерию жизни подмостками сцены: ритм становится у него судорогой. Гостеприимно принимает он смерть под свое покровительство в лице богоподобных мясников `Кольца` - на самом деле актеров, только актеров. Так пробуждение ритма смешивает он с вагнеровской позой - гениальной позой, но - позой. И вырастает для Ницше апофеоз безобразия - Вагнер. Тут осознает он в себе декадента: неспроста же проклял он Вагнера и его напыщенную риторику декадентства. Себя проклял в себе самом. `Ах, этот старый раз ...