... и жду: позовёшь ли меня...

* * *

Памяти моего деда, И.Шпинеля

Когда мясистым знойным днём беззвучно тлеет воздух

и вспыхивает ветошь лет под солнцем молодым,

я слышу твой упрямый шаг и твой горячий возглас,

и подступает пустота к глазам моим седым.

Я, жизнь прожившая в тебе, - в земле твоей отныне.

Ты тоже был моим отцом, ты тоже дал мне власть -

искусства вечную тщету: искать среди пустыни -

и находить воды глоток, и пить её, и клясть.

Бог знает, в чём моя вина. Я поздно повзрослела.

Я оглянулась на бегу, да повернуть нельзя.

И ты вдогонку мне кричишь: мол, в этом всё и дело.

А где-то бродит ветерок, меж лицами сквозя...

Как можно гору разделить? Как появиться дважды

на свет, кричащим и немым, с младенческим лицом?

Июль в разгаре. Мы живём. Мы высохли от жажды.

Я о глотке воды прошу перед твоим крыльцом.

* * *

Безумство трезвого ума -

навязчивая тема жгуча...

Белеет музыка паучья,

озвучивает мир зима.

Как душно средь её полей,

когда лицо в кулак сожмётся,

когда, промёрзнув до корней,

твоя душа родит уродца.

Он будет самым дорогим

среди детей твоих постылых,

и будешь ты стоять над ним,

к нему приблизиться не в силах.

Качай седую колыбель -

и мироздание качнётся...

Уж первый снег заголубел,

а там и оттепель начнётся...

...

... ные? Не слышат.

Некого спрашивать, будто и вовсе не жили:

так и молчат, затаились навеки, не дышат.

Стало быть, счастье сегодня не всем по карману,

стало быть, надо идти в одиночку...

Не возражаю, молчу. Только, чур, без обману -

чем оправдаю я эту - всесильную - точку?

* * *

Двери хлопают, трубы гудят -

это быт, это улей без мёда,

это времени медленный чад,

это наша с тобой несвобода.

Три аршина. Четыре стены.

Лица близких, как сети, упруги.

Здесь, неволей родства сведены,

будут стариться дети и внуки.

Красноречия кухонный чад

никому здесь не кажется внове:

научились молчать - и молчат

обо всём, что нуждается в слове.

Заскрежещет будильник едва -

вспыхнет спичка, огонь засинеет...

Чем душа в это утро жива?

Рассказала бы - да не умеет...

П Р О Б А П Е Р А

Возьму-ка я да повесть напишу,

насущные вопросы разрешу -

они давно стоят передо мною:

зачем живём и хлеб зачем жуём,

куда идём, какого чуда ждём...

Чернильными слезами лист омою...

Конечно же, когда герой немил,

когда душой и телом слишком хил

и вообще далёк от совершенства, -

какой тут смех! К тому ж, герой идёт

туда, где ничего его не ждёт...

И предвкушает близкое блаженство.

Он - вечно накануне перемен.

Но брат его, художник-супермен,

почёсывая грудь свою литую,

толкует, что прошла пора чуд...

... ся детство твоё

мелодией светлой и грустной.

На кухне тяжёлое сохнет бельё

и дух обитает капустный.

Едва ты шагнёшь - половица поёт.

Ещё необъятна квартира,

не странно ещё, что все дни напролёт

повсюду ненастно, и сыро,

и сумрачно... Гулкий слепой коридор

ведёт свой рассказ бесконечный,

и замкнут ещё предстоящий простор

на ветер попутный и встречный.

А там, где за чуткою дверью твоей

доверятся клавиши пальцам,

где - дверь отвори, и приди, и владей

летящим шопеновским вальсом, -

так явно и резко начало пути

очерчено - некуда деться...

И всё-таки ты повторяешь: свети,

далёкое, зыбкое детство.

* * *

О зле мы рассуждали и добре.

В тяжёлом небе солнце распускалось -

и облачное небо разрушалось,

и жаркий луч дышал на топоре.

Светило вширь внезапно раздалось,

нас осенила ясная погода.

И топора безвыходная нота

звучала не смолкая - вкривь и вкось...

Взмывал, как ястреб, золотой топор.

Как ястреб падал, высмотрев добычу.

Он разрешал наш вековечный спор

о рубке дров - занятии обычном.

С А Д

Дыханием тесным,

сплетением рук и ветвей,

дождём этим пресным

глухих первородных кровей,

всем небом единым,

землёй и живою золой -

объявлен он сыном

и вскормлен, и выращен мной.

По воле моей

он за годом отсчитывал год.

Да будет смелей

корневой необузданный ...