... ний на благо мира, возлагающего на вас свои надежды.

Покорный слуга вашей милости

Уильям Шекспир

Как только диска солнечного Швырнул в пространство плачущий восход, Уже Адонис на охоте с псами...

Увлекшись ловлей, он любовь клянет.

Его Венера мрачная догнала И, словно дерзкий жалобщик, пристала.

`О ты, кто для меня всего милей, Цветок полей и воплощенье грезы, Ты лучше нимф, ты краше всех людей, Белее голубка, алее розы!

Ты одарен такою красотой, Что мир погибнет, разлучась с тобой.

Сойди с седла, мой милый, поскорее К стволу уздою привяжи коня!

Меня порадуй милостью своею И сотни тайн узнаешь от меня.

Приди и сядь, здесь не таятся змеи...

Я докажу, как целовать умею!

Пусть губ нам пресыщенье не замкнет, Пусть голодом томятся в изобилье...

В них бледность или алость расцветет, Чтоб счет мы поцелуям позабыли...

И летний день мелькнет, как быстрый час, В забавах упоительных для нас!`

Она хватает потные ладони Веселого и крепкого юнца И эти руки в исступленном стопе Бальзамом именует без конца...

Такая вдруг в ней объявилась сила, Что прочь с коня она его стащила.

Уже в одной руке у ней узда, Другою сжато юноши дыханье...

Он покраснел, сгорая от стыда, Но в нем молчит свинцовое желанье.

Она, как уголь в пламени, цветет, Он красен от стыда, но в страсти - лед!

Уздечку пеструю на куст колючий Она швырнула... Ка...

... ящей не играл, И, как цветы, во тьме они дремали И утреннего солнца ожидали.

Сплелось с дыханьем золото волос, Так скромность с озорством в плутовке слиты...

Ликует жизнь над пеленою слез, Хоть дымкой смерти жизни все обвиты...

Но здесь, во сне, все это было скрыто, И здесь, друг к другу злобы не тая, И жизнь и смерть предстали как друзья.

Два полушария слоновой кости, Никем не покоренные миры, Не зная власти никакого гостя, Лишь мужу отдавали все дары...

Тарквиний входит вновь в азарт игры:

Теперь, как узурпатор разъяренный, Он свергнуть хочет властелина с трона.

Все наблюдая, примечая вмиг, Он вновь и вновь желаньем загорался...

Томился тем, что счастья не достиг, Но все-таки покуда не сдавался И с негой бесконечной любовался Под нежной кожей жилок синевой,

Кораллом губ и шеи белизной.

Как лев играет с жертвою в пустыне И не спешит терзать добычу он, Так медлит нерешительный Тарквиний, Как будто пыл глазами утолен.

Он совершенно, впрочем, не смирен И вздох желанья подавить не в силах...

И снова кровь неистовствует в жилах.

Как яростных наемников орда Злодейски грабит мирное селенье, Насилует и губит иногда Детей и матерей без сожаленья, Так рвется кровь злодея в наступленье, А сердце гул тревоги захлестнул, Оно войска толкает на разгул.

И сердце будит взоры барабаном, А взоры отдают руке приказ, И дерзкая рука за талисманом В атаку устремляется тотчас На грудь, открытую для жадных глаз...

И кровь ушла сквозь жилки голу...

... Отца ее умолкнуть умоляет И, рухнув там, где вся в крови она, Свой бледный лик он кровью обагряет, Как будто с ней он умереть желает...

Но вновь в него вдыхает силу стыд, Он хочет жить, он мщением горит!

Глубокое душевное волненье Ему сковало тяжестью язык...

Но, испытав в безмолвии томленье (Ведь каждый горе изливать привык!), Он речь повел. И полилась в тот миг Волна бессвязных слов, неясных, хилых, Которых смысл понять никто не в силах.

Но вдруг `Тарквиний!` слышалось ясней, Сквозь зубы, словно грыз он это имя...

Так ветер перед яростью дождей Взметается порывами шальными, Но хлынет дождь - и ветра нет в помине!

Так скорбь в слезах их спор решить должна, Кто им дороже - дочь или жена.

Тот и другой зовут ее своею, Но их старанья тщетны, как ни жаль...

Отец кричит: `Моя!` - `Была моею, - Твердит супруг, - оставьте мне печаль!

Я разрешу кому-нибудь едва ль Оплакивать Лукреций кончину, Пристало это только Коллатину!`

Лукреций стонет: `Мною жизнь дана Той, кто так рано скрылась в тень могилы!` `О горе! - стонет Коллатин, - жена, Моя жена, она мое убила!` `Дочь` и `жена` - все жалостью томило, И воздуха расколота волна Звенящим: `Дочь моя!`, `Моя жена!`

А Брут, извлекший раньше нож из раны, Увидев схватку этих скорбных сил, Обрел теперь величие титана, Он блажь былую в ране схоронил.

Ведь Рим его невысоко ценил:

Так короли шутов не уважают За то, что часто вздор они болтают.

Он шутовской наряд отбросил прочь (Была здесь хитро...