... я женщина на мотоцикле

едет с любовником молодым.

Катится дым

по мостовым и набережным.

Жестом небрежным

женщина в Сену бросает окурок,

окровок былой красы.

И, промахнувшись,

едва замечает,

что к месту паденья

несутся крылатые сизые крысы.

Горящие крыши,

руки в мансардах,

потертый пиджак букиниста

перед глазами.

Надсадно и низко

ветер дрожит на губах.

Нагибаясь к коленям,

клетку на юбке оправив,

шепчет любовнику:

`Мотоциклистик мой юркий,

ну же скорей же

обгоним

безжалостный этот закат`.

НЬЮ-ЙОРКСКИЕ СТАНСЫ

На берегу метро

наша любовь кончалась.

Лунной рыбой бедро

на ладони качалось.

Под колготочную чешую

не заплыть-забрести

чтоб запомнить твою

копию близости.

Глаз монголины, тушь

на щеках и косынке.

Сени глиняных туч.

Наши тени косые.

Пепелиный отлив,

пряди плещут в ладони.

Губ последний отлов

из прощальных владений.

По гремучим ступенькам в...

... ин кровавых вылавливают.

Рыба-прощанье и рыба-печаль,

серые угри и голавли, Я

все исчезает в общем котле

на дощатом костлявом столе.

Ложки по очереди в навар

слезы обшарпанный самовар...

В окна стучит дождевая вода.

В стенку колотит соседка-вдова.

Звук оседает в кладке стенной.

Сердцу не можется в клетке грудной.

Сердцу мерещится берег реки.

В сердце горят расставанья значки.

Любушка, что же ты плачешь? По ком?

За окоем мне, за окоем.

ИЗУМРУДНЫЙ ЧЕРВЬ

И придумал я сказку

об огненно-синем жуке

Владимир Луговской

Антоновка горит

антоновым огнем,

октябрь говорит,

а мы молчим о нем.

Застуженный забор,

калитка-самоскрип,

июльский зверобой,

засушенный поскрип-

туманный аромат,

нас четверо в саду:

медички, друг, роман

допрожит, а стыду

не место средь голья

соломы и ботвы;

по грядкам шарю я

и вдруг кричу: `Эй вы

смотрите все сюда,

здесь изумрудный червь,

напившись из пруда,

сверлит земную твердь.

Так вскорости и мы,

заколотив свой дом,

в состав осенней мглы

вбежим и упадем

на лавки`, Я `Перестань,

заныл про тос...

... в стаканах леденеющих

нам пиво принесли.

Ты пригубила темное,

ты задохнулась, крадучись

ты расстегнула пуговку

на шее золотой.

Какое пиво горькое!

Какие тени черные!

И саксофон, как селезень,

плывет по потолку.

Любимая, прими меня!

Глаза твои кромешные

над омутом показывают

застывшее кино.

Я улыбаюсь медленно,

а поплавочек вертится...

Вермонтское, последнее

чернокрасное казино.

x x x

Моя джинсовка еще вчера хранила запах твоих касаний,

а нынче в нее уткнувшись, я лишь почуял

медный и беспощадный запах пуговиц, и косая

слеза скатилась, рот соловестью по-тчуя.

Полуоткрытый шкап. Презервативов смятые упаковки Я

проигравшие шашки, клеточки рваной доски,

купленные на днях вместе с ромашками, как же мне успокоиться, Я

память укутать в саван и заколотить смолистые доски?

Память похороню, и пойду по насыпи рвать ежевику,

грызть щавель на лугу, лопухи сшибать по канавам,

И не узнаю больше твой лик и голос, если на веку

Нашем так повелось, что любимых не любят и не вспоминают.

x x x

На смертном одре, на лугу безбрежном

я изберу своей наследницей цветок

с твоей усмешкой на лице безобразном

и утреннем. Рассвет ударит с веток

на горизонте угольном.

...