... улыбаешься сейчас, - грустно сказала она. - Я не вижу, но знаю: ты улыбаешься... Сколько раз было так! Я чувствую, что ты неправ, и не могу доказать... С тобой трудно спорить. Но разве справедливо, чтобы из-за этого те трое...

- Несправедливо, - сухо ответил он. - Хорошо. Допустим, важнее сейчас спасти трех человек, чем рассчитывать на отдаленные результаты моего эксперимента. Но что можно противопоставить его научному значению? Ничего!

- Ничего, - повторила женщина. - И все-таки человеческая жизнь важнее.

Наука существует для людей.

- Прописная истина, - резко перебил он. - Я ставлю эксперимент не для забавы. Для людей. Это сделает их сильнее, счастливее.

- Нет, нет! Мне трудно спорить с тобой. Но я... я начинаю думать, что твой эксперимент теперь только задержит развитие науки.

Он посмотрел на нее. Ему казалось, что спор уже решен. Сейчас его просто интересовал ход ее мыслей. И он с любопытством спросил:

- Почему?

Она ответила не сразу. Она сидела совершенно неподвижно, и снежинки падали на ее ресницы. `Глаза совсем черные, - подумал он. - Черные, а не светло-синие...` Он заставил себя смотреть на Излучатель. Но значительно труднее было изменить направление мыслей: впервые за очень долгое время мысли не повиновались ему. `Как странно, - думал он, - пройдет сорок или пятьдесят лет, и могучий Излучатель покажется людям неуклюжим и смешным, а красота, вот такая красота, и через тысячи лет вызвала бы радостное изумление... А если бы там, по...

... рытый снегом утес.

Человек достал радиофон, настроил экран.

- Да? - спросил дежурный инженер. Его взгляд сквозь толстые стекла очков был добрым, спокойным, внимательным.

- Свяжитесь с секретарем совета, - сказал человек. - Ее машина где-то в пути. Передайте от моего имени, что на Земле восемь миллиардов людей, без всяких вычетов. Вы поняли?

- Да, - невозмутимо ответил инженер. - Надо передать секретарю совета, что на Земле восемь миллиардов человек. Без всяких вычетов.

Генрих Саулович Альтов.

Скучный капитан.

OCR Bed

Рисунок Л. Бирюкова.

Кравцов подарил мне пять шаровых молний. Две из них сохранились у меня до сих пор. Одна - размером с апельсин, излучающая мягкий сиреневый свет, - висит в прихожей. Я думаю, эта молния просуществует еще с полгода. У нее, как скачал бы Кравцов, очень милый и спокойный характер. Другая молния не больше грецкого ореха. Она лимонно-желтого цвета, но иногда становится красной и жужжит. Еe никак нельзя удержать на одном месте, она стремится проникнуть в самые неподходящие уголки. Однажды она оказалась в кармане моего плаща. Я обнаружил это только на улице. Теперь я держу эту молнию в цветочной вазе, прикрытой сверху двумя толстыми книгами. Из вазы ей уж не выбраться!

Впрочем, я зря заговорил о молниях. Рассказ о Кравцове надо начинать с его спасения.

Это было год назад, осенью. Аварийно-спасательное судно `Гром`, на котором я служил старшиной водолазов, стояло на бакинском рейде. Сигнал бедс ...

... рационного стола. Рука утонула в мягкой - почти воздушной - пластмассе. Скосив глаза, Садовский наблюдал за Зориным.

- Спокойнее, Борис Аркадьевич, - он говорил тихо, так, чтобы не слышали стоявшие в глубине операционной врачи и сестры. Громко добавил. - На таком пуховике можно и десять лет проспать. Запросто.

Полные губы Зорина скривились. Глаза прищурились, почти закрылись. Ответил он не сразу.

- Ну, вот, теперь мы будем друг друга успокаивать, - он говорил с нарочитой грубостью, плохо вязавшейся с добрым и печальным выражением лица. - Начнем, коллега?

- Начнем, уважаемый коллега, - в тон отозвался Садовский, хотя ему хотелось сказать другое, что-то очень важное и теплое. - Ну, до свидания...

Это прозвучало вопросом. Зорин покачал головой.

- До скорого свидания. Я знаете ли, голубчик, уверен, что...

- Не надо, - Садовский закрыл глаза. - Не надо.

Они помолчали. Потом Зорин встал.

- Ну, в общем... - он запнулся.

Садовский кивнул.

- Да.

Зорин отошел к пульту. Вполголоса - ему казалось, что он кричит, - сказал:

- Начнем.

Хирург - молодой, высокий, с крупным вытянутым лицом - шагнул к столу.

Бросил сестре:

- Свет!

Зорин отвернулся.

Минутная стрелка настенных электрических часов подползала к двенадцати. Она медленно, как будто преодолевая усталость, перепрыгивала с деления на деление. Перепрыгнув, вздрагивала и замирала. Потом - после долгого раздумья - карабкалась выше. Зорин слышал отрывистые команды хирурга, неест ...