... стальные хлопцы - вчера-позавчера. А что это такое, что тут делать будем - шут его знает. Одно только успели выяснить - что мы все из разных НИИ.

- Хоть старший-то тут есть кто?

- Я. По возрасту. И по званию: я майор в отставке, то есть, в запасе.

Информация, конечно, исчерпывающая. Я не нашелся, что сказать, протянул только `ну-ну` и стал одеваться. А майор в запасе Юра зыкнул тем самым командирским голосом, который меня разбудил:

- Выходи строиться на завтрак!

Столовая оказалась на удивление цивильной. Только окна - с решетками.

Как и все здесь окна. И люди при дневном свете выглядели вовсе не `казарменными хулиганами`, а `очень даже вполне`, как выражается Элька.

На вопрос `куда платить?` вместо ответа румяная повариха крикнула вглубь кухни русско-народным голосом:

- Варвара, слышь?! Тут дурак-то один, платить куда, спрашивает! - и залилась глумливым мелодичным смехом. Невидимая из зала Варвара вторила ей - сперва в унисон, потом - в терцию, а потом и сама высказалась:

- Видать, думает, в ресторан угодил!..

И тут уж они впали в такое безудержное веселье, что я поспешил ретироваться. На `дурака` я не обиделся, я уже понял, что слово это не является здесь определением уровня интеллекта, а уж тем более - ругательством. Служит оно здесь, скорее, неким профессиональным термином или обозначением некоего социального статуса; вроде как `студент` или `военный`...

... хотя она будет далеко, на том конце провода, я буду знать, как смешно она морщит от удовольствия свою кнопку-нос. Во всяком случае, я сумею втолковать ей, что изобрел способ, как сделать ее талию еще тоньше.

Но я не дома. Тут никому ничего лучше не рассказывать. И все же...

Я встал, достал ручку и общую тетрадь, вышел в коридор, уселся там прямо на пол и принялся рисовать. А схемка-то выходит вовсе не такая простая, как мне показалось сначала. Но выполнимая. Даже в нынешних ублюдочных условиях. Мысли мои ощутимо подгонял так и не сосчитанный пельмень, следовавший за двести шестнадцатым.

Меня немного трясло от возбуждения. И зрение стало каким-то особенным: далекие предметы кажутся ближе, а тетрадка, на которой я выводил свои каракули, казалось, была очень далеко. И рука моя с авторучкой, соответственно, стала невообразимо длинной. Я с трудом ворочал этой рукой-бревном, зато голова работала с предельной ясностью.

Единственное, чего я боялся, что не успею перенести на бумагу все, что пока так четко стоит перед внутренним взором.

Но не успел. Посмотрел напоследок схему, кое-что поправил и, убедившись, что завтра сумею все разобрать, пошел к постели. Но не дошел.

Вернулся и принялся составлять список Зонову. В нем оказалось, ни много-ни мало, триста двадцать два наименования. Три первых: паяльник, олово, канифоль; остальное - блоки и отдельные детали. ...

... удивлюсь, если узнаю, что следующий эксперимент Зонова будет связан с пытками. Его деятельность антигуманна в корне. В войну тоже изобретают, но кому придет в голову оправдывать этим войну? Лично я даже предложил бы во имя гуманизма отречься ото всего здесь созданного.

- Бред, - сказал Зонов уверенно, - ни один этого не сделает.

- Знаю, - Борис Яковлевич не удостоил его и взглядом, - и все-таки я призываю хотя бы к тому, чтобы не считать Зонова причастным к нашим изобретениям. Предлагаю не разглашать, а в случае разглашения, всячески опровергать слухи о том, что изобретения эти, якобы, сделаны в стенах НИИ ДУРА. В застенках, точнее.

Мы были несколько ошарашены таким оборотом. Возмутился Сан-Саныч:

- Борис Яковлевич, насчет того, что Зонов не должен уйти от справедливой кары, я с вами полностью солидарен, нельзя ему спускать. Но то, что предлагаете вы - такое же иезуитство: ради гуманизма все должны врать. Войну никто не оправдывает. Но если что-то во время войны создано, никто этого факта не скрывает. Факт есть факт.

Зонов поднял руку:

- Можно мне два слова?

Но того, что хотел сказать он, мы так и не узнали. Потому что эхом рассуждений о войне прогремел внезапный оглушительный взрыв. И вспышка. И звон стекла. И вонь гнилого чеснока. И моментальное, выворачивающее наизнанку удушье. Захлебываясь слезами и соплями, я успел увидеть, как с двух сторон - из двери ...