... ль.

Реут прыгнул к пульту и вдавил разом клавиши запуска генераторов защиты и аварийного старта.

Десантолет беззвучно взмыл над искривленными скалами, искривленной огненной пропастью, искривленным горизонтом. Счетчики отзвонили радиоактивную тревогу, заревел басом динамик универсального приемника, а из пышущей жаром бездны, поглотившей то место, где только что стоял корабль, вымахнули вдруг один за другим ослепительные шары и с булькающим гулом ушли в небо, сопровождаемые уже знакомыми паутинами. Десантолет закачало с боку на бок и потащило вслед за ними.

Реут опомнился и отвел корабль подальше от неожиданного катаклизма, посадив его за частокол оплывших, словно свечи, скал. Здесь и нашел его Росс, не потерявший присутствия духа и во время разгула неведомых стихий.

Растерянность и надежда отравились на лице Реута, когда робот внес в рубку безжизненное тело Тихонова.

- Уходим, - коротко сказал Росс, снимая скафандр и помогая Молчанову.

- Саша, это Молчанов, археонавт `Могиканина`, позаботься...

Реут встрепенулся и бросился к оцепеневшему маленькому человечку, покорно разрешившему себя раздеть, напоить и усадить в кресло. Росс быстро уложил тело Тихонова в запасное кресло, попробовал связаться с трансгалом, но безуспешно - ионизация воздуха была слишком велика - и решительно включил автоматику старта.

Провалялась вниз дымная стена багрового пламени, только что у...

... й...

- Похоже, ночью мы видели именно такие вспышки, - заметил Молчанов. - Я не знаю, что это такое. Инфор танка включен?

- Конечно.

- Пробило защиту? - поинтересовался Диего Вирт.

- Не то, чтобы пробило... - туманно ответил Грехов.

- Так, - произнес Сташевский. - Нерешительность - симптом неудачи, а идти к кораблю мы обязаны. Или, может быть, кто-нибудь думает иначе?

Границу, вдоль которой расположились плюющиеся огнем `грибы`, они проехали без всяких эксцессов. Ионизация пошла на убыль, красные огни индикаторов побледнели.

Корабль вырастал в размерах. Без отверстий, щелей и мелких деталей - серый монолит, он был суров и молчалив, он походил на монумент, на гигантский памятник самому себе, на гору мертвого металла, застывшего невысоко над почвой... Вот какие сравнения лезли в голову Грехову.

Но корабль не мог быть мертвым, он обязан был быть живым, крик его повторялся каждые полминуты: `...Внимание! Выбрасываю...`, молчание, шорохи, скрежет и снова тот же стон, повторяемый автоматом, теперь Грехов в этом не сомневался.

До корабля оставалось меньше километра, они все пытались понять, почему он виден, как сквозь слой толстого стекла, как вдруг `стекло` это вспенилось и разлетелось во все стороны белыми нитями разной толщины. Нити оказались свернутыми в рулоны паутинами, которые развернулись, сделали одинаковый пируэт в воздухе, зависли над кораблем лесенкой, од...

... о... Кто мы перед лицом вечности? Что мы умеем? Страдать и бороться! Страдать и бороться... Может быть, это и есть единственно правильный путь? Падать, вставать и через муки и боль идти вперед?..`

Сквозь наступившее молчание люди в зале услышали эхо шагов нескольких человек. Шаги замерли у полуоткрытого входа в зал, дверь растаяла совсем, и в зал вошло несколько человек, впереди Молчанов.

- Где врачи?! - спросил он таким тоном, что все невольно подались вперед. Маленькая женщина бросилась к нему, остановилась в нерешительности.

- Они уже там, - тихо и виновато сказал Квециньский. - Все, кто нужен.

Молчанов повернулся к Полине, но прямого взгляда женщины выдержать не сумел, отвернулся.

- Ничего, - глухо проговорил он, - ничего... - и устало, очень устало, волоча ноги, подошел к огромному объему главного обзорного видеома.

Станция уплывала в тень планеты. Гасли один за другим серебристые обручи заката, надвигался холод беззвездной и безлунной ночи пылевого облака. И Молчанов вдруг ощутил бездну, не бездну пространства - бездну человеческих тревог и страданий, через которую прошло и пройдет еще человечество, бездну страданий и тревог, без которых немыслим путь в будущее, и показалось ему, будто все двадцать миллиардов человек Земли стоят за его спиной....