... и все, кто нам дорог...` Это Сент-Экзюпери, `Планета людей`.

А какой я? Этого вопроса достаточно, чтобы заблудиться в пространстве. А пока мы в нем ищем себя, нас настигают дела и делишки, которые еще больше все запутывают. Что остается делать? Как жить, чтобы не оказаться в офсайде? Сжать зубы и вслед за Сент-Элом повернуть на Меркурий?

- Какой я! Я - страстный! - орет, подвывая, Шурик и тянется к Валерии.

Это первое, что я слышу и вижу, открыв дверь. Во всем десятке редакций, расположенных в нашем здании, нет, наверное, ни одной мало-мальски симпатичной особы женского пола, хотя бы раз не побывавшей у нас в комнате. Приходят они, конечно, не ко мне, а к Шурику.

- Принес воду? Давай чай заваривай! - приказывает Шурик, не выпуская талию Валерии; и снова на всю редакцию: - О, Валерия, любовь моя, выходи за меня замуж!

Ира сидит у окна, молча наблюдает за ними. Мне она кивнула, как постороннему. Ну и бог с ней. Сажусь за стол и питаюсь писать.

Я никогда не сумел бы броситься на пулемет, но в концлагере, верю, в подлеца не превратился бы. Легко рассуждать об этом, постукивая одним пальцем по машинке. Особенно если не вспоминать усвоенную через синяки банальную истину: настоящую цену словам определяют только конкретные обстоятельства. Мой одноклассник Леня Карапетян довел до гипертонического криза школьного военрука, на полном серьезе ...

... и?

А у меня - уходя, я забыл запереть дверь - сидит Сын героя (про себя я почему-то наименовал его именно так). Сидит, закинув ногу на ногу, и читает очерк о своем отце.

- Вам никогда не говорили, что нельзя брать бумаги с чужого стола? - Мне хочется обидеть его, унизить.

Но он и не думает обижаться. Такие люди, когда надо, умеют не обижаться - этакие необижающиеся ваньки-встаньки. Он подскакивает, ровняет листы в аккуратную стопочку.

- Они лежали, и я думал... Знаете, у меня сын растет, десятиклассник.

Мечтает быть похожим на деда. Нельзя ли его тоже упомянуть, в смысле - продолжатель традиций? Ему в будущем году в институт поступать, способный такой мальчик... Лишняя подпорка...

Раздражение как-то сразу уходит. Ощущение такое, будто присутствуешь на вскрытии (однажды побывал, когда писал о патологоанатоме), - и муторно, и любопытно.

- И вы будете показывать газету приемной комиссии?

- Мало ли... - он делает неопределенный жест и тут же спохватывается:

- Я принес вам протокол вчерашнего собрания и выступление управляющего.

- А разве он был на собрании?

- Не был, а выступление есть.

Входит Шурик. В руках у него здоровенный кусок яблочного пирога.

- Шурик, - говорю я, - тебе не нужен чешский унитаз? Нежно-голубые тона.

Сын героя напрягся. Ни дать ни взять, спринтер перед стометровкой.

- Какой еще унитаз? - не понимает Шурик. - Хочешь штруделя отломлю?

Хорошо звуч...

... неравноценной заменой. У меня не хватит терпения.

Позади едет Сын героя. Ты сможешь смотреть спокойно, как он станет юродствовать на могиле?

- Этого не будет.

- Все равно. Знать его подноготную и терпеть? И таких, как он... Зло непобедимо? Ответь!

- Непобедимо добро.

- А зло?

- Все зависит от тебя.

- От меня?

- Именно от тебя. Ты выбрал себе нелегкую судьбу.

- За меня выбрал ты.

- Не будем спорить. Все _п_о_й_м_е_ш_ь_ после.

Дорога запетляла вверх. Темные пятна исчезли - всюду снег.

Белый снег. Голубое небо. Бело-голубой мир. Жить да жить...

А рядом в деревянном ящике лежит Толя - совесть редакции.

- Скажи, Пониматель, ты веришь, что это исходит от... нелюдей? Ты же все _п_о_н_я_л_, ты же не можешь не знать...

- Я верю, что это нужно людям, - отвечает он. - До тех пор по крайней мере, пока выбежавший на дорогу заяц будет значить для них больше простых человечьих слов.

Мы смотрим в глаза друг другу.

Машина редактора съезжает на обочину, из нее выскакивает, размахивая венком, Сын героя. Сделав виток по серпантину дороги, мы видим сверху, как он безуспешно пытается остановить попутку. Редактор из машины не вылез.

Попутки здесь а такую погоду редки. Гололед.

- Как жить мне дальше, Пониматель?

Он улыбается и молчит. Улыбается и молчит.

Въезжаем в М. Едем мимо стелы, на которой увековечены четверо Ножкиных. У ее подножия шелести...