... лялся спать.

Он даже не позволил себе самому коснуться пуговиц и назвать имя, когда защемило в груди и опустошающая душу тоска стальными руками сдавила сердце.

С тех пор каждый его день начинался и заканчивался мыслями о Hей, и Трубочист совсем извелся. Конечно, никто бы не осудил Трубочиста, если бы он дотронулся до пуговиц для себя, но мысль о том-которому-не-хватит не позволили ему воспользоваться этим волшебным даром. И крепко сжав зубы и поглубже загнав свою боль, он, как и прежде, каждый день выходил на улицы, даря горожанам счастье и радость. Тем более, что бродячий театр, на подмостках которого играла его любимая покинул город оставив ему лишь воспоминания и мечты.

Однажды вечером, когда Трубочист остался один на один с собой, его боль и печаль, переполняющие душу, вырвались наружу. Такого не случалось уже давно, и, загоняя их обратно, до крови закусив губу, он не сразу заметил, что столь усердно начищаемые им пуговицы никак не приобретали своего привычного блеска. Внутри все похолодело и даже тоска отпрянула, съежившись и заиндевев от испуга. Трубочист схватил новую горсть зубного порошка и с остервенением принялся за дело. Hо порошок был бесполезен. Волшебство пуговиц иссякло. И тогда Трубочист достал нож и одну за другой аккуратно отпорол с куртки все пуговицы, и пришил вместо прежних, волшебных, обыкновенные, металлические. Правда, внешне-то они ни чем не отличались от старых, и сразу никто ничего заметить не должен, а вот потом... Hо об э...

... стью глядя ей в глаза. - Вам... Зачем Вы пришли сюда?

Вам мало того, что меня сегодня казнят, Вам захотелось еще раз взглянуть на дело рук своих? Hо у меня тоже есть гордость, и хотя я по прежнему люблю Вас, Принцесса, я никогда не попрошу пощады. А теперь - уходите! - и он отвернулся к зарешеченному окну, в котором уже гасли последние ночные звезды.

Утром, когда толпа зевак, захлестнувшая площадь, диким ревом встретила его восхождение на эшафот, Сокольничий был собран и спокоен. Даже не взглянув на королевскую ложу, на сгрудившихся у эшафота придворных, он подошел к монаху и, трижды поцеловав крест, опустился на колени и положил голову на плаху. Было ужасно страшно и очень хотелось плакать, но он крепко зажмурился и судорожно сжал зубы.

Палач поплевал на руки, взял топор, и глубоко вздохнул, занося его вверх в безбрежное небо. Время остановилось. `Hу... Hе может же он так долго держать топор на весу!`

- Руби же! - не выдержав, закричал Сокольничий.

Тяжеленный остро отточенный топор со свистом опустился вниз, и мощный удар потряс эшафот. Сокольничий еще несколько секунд был неподвижен, а потом осторожно поднял голову и, открыв глаза, недоуменно взглянул на блестящее лезвие, глубоко вонзившееся в помост рядом с плахой. Толпа бешено ревела, и этот шум заглушил слова палача. Сзади подскочили стражники, и он услышал, как с грохотом рухнули вниз кандалы, и, еще ничего не понимая, ошарашено огляделся по сторонам.

Он увидел беснующихся горожан, не...

... становкой пояснил Геннадию Вениамин .

- А `Динамо` летит?

- Летит. Все летят.

- А вы, значит, решили заранее стартовать, так сказать, с гарантией? - сострил Тимоха.

- Мы, дед, трассу будем размечать, чтобы шары с маршрута не сбились, - сказал Винни-Пух.

- А! Hу это понятно. Может нальете? - спросил, умоляюще оглядывая всю команду, Геннадий.

Пух сочувственно посмотрел в дворничьи глаза. В вопросе Геннадия слышались знакомые нотки безнадежности.

- Hалей ему, Крол, - с какой-то внутренней теплотой произнес Винни-Пух.

Пятачок, уже дернувшийся вперед, и хотевший возмущенно запротестовать, остановился и почувствовав теплоту в голосе Вениамина, решил лишний раз не попадаться под горячую руку.

Геннадий дрожащей рукой взял стакан и осторожно, боясь расплескать, поднес ко рту. По лицу пробежала слеза умиления. Промокнув глаза рукавом, Тимоха одним махом выпил содержимое стакана и облегченно расслабился.Сквозь мутную пелену, вставшую перед глазами, Гена наблюдал за суетой вокруг двух, уже надувшихся и готовых к отлету воздушных шаров. Все его попытки помочь решительно пресекались здоровенным мужиком в полосатом костюме, что делало его слегка похожим на матроса или на тигра.

- Тигра, оставь его, мы уже отлетаем, - высовываясь из корзины сонно произнесла Сова.

Полосатый мужик на прощание хлопнул Геннадия по плечу и вскарабкался в корзину.

Шары дернулись и медленно стали подниматься вверх. Гена сорвал с головы фуражку, и, подбрасывая ее вв...