... -то сказала мне, что моя мама умерла, когда я родился. `А кто был твоим отцом, никто этого не знает. Зато всем ясно, какой он проходимец`, - добавила она.

Я ненавидел тетю Эдлю за то, что она так говорила о моем отце. Может, это и правда, что мама умерла, когда я родился. Но я знал: мой отец - не проходимец. И не раз, лежа в постели, я украдкой плакал о нем.

Кто был по-настоящему добр ко мне, так это фру Лундин из фруктовой лавки. Случалось, она угощала меня сладостями и фруктами.

Теперь, после всего, что произошло, я часто задумываюсь, кто же она такая, тетушка Лундян. Ведь с нее-то все и началось тем октябрьским днем прошлого года.

В тот день тетя Эдля то и дело попрекала меня, будто я причина всех ее несчастий. Около шести часов вечера она велела мне сбегать в булочную на улице Дротнинггатан и купить ее любимых сухарей. Натянув красную шапочку, я выбежал на улицу.

Когда я проходил мимо фруктовой лавки, тетушка Лундин стояла в дверях.

Взяв меня за подбородок, она посмотрела на меня долгим странным взглядом.

Потом спросила:

- Хочешь яблоко?

- Да, спасибо, - ответил я.

И она дала мне красивое спелое яблоко, очень вкусное на вид.

- Ты не опустишь открытку в почтовый ящик? - спросила тетушка Лундин.

- Конечно, - согласился я.

Тогда она написала на открытке несколько строк и протянула ее мне.

- До свидания, Бу Вильхельм Ульсон, - сказала тетушка Лундин. - Прощай,...

... глядела нам вслед, когда мы скакали меж деревьев. Они нас не провожали. Цветущие яблони белели, как снег, при свете луны. Они белели, как снег... Может, я никогда больше не увижу таких прекрасных яблонь в белом цвету...

Заколдованные птицы

Может, я никогда больше не увижу яблонь в цвету, не услышу шелеста зеленых деревьев и шелковистых трав. Потому что мы едем в страну, где нет цветов, где не растут ни деревья, ни травы.

Мы скачем в ночи. Все вперед и вперед. Освещенный светом луны приветливый лес остался далеко позади. Впереди сгущается мрак. Свет луны меркнет, земля становится сухой и каменистой, вокруг отвесной стеной вздымаются голые скалы. Они надвигаются все ближе и ближе. И вот мы уже скачем меж высоких черных стен по тесной глухой тропинке на самом дне ущелья.

- Была бы тропинка не так глуха, - сказал Юм-Юм, - горы не так черны, а мы не так малы и беззащитны!

Тропинка змеилась и извивалась; казалось, тысяча опасностей подстерегает нас за каждым поворотом. Видно, Мирамис тоже чувствовала это.

Она дрожала всем телом и хотела повернуть назад. Но я крепко держал поводья.

Тропинка становилась все уже, черные скалы по сторонам все выше. Мрак сгущался, и вот мы подъехали к какому-то подобию ворот. То была тесная расщелина между скал. А там, за расщелиной, клубился ночной мрак, мрак, чернее которого нет ничего в целом мире.

- Стран...

... а ткачихи? - повторил я.

Мне хотелось рассказать ей, что мой плащ подбит волшебной тканью, сотканной ее матерью.

- Дочкой ткачихи была Милимани, - сказал брат нашего друга Нонно.

- Где ж она? - удивился я.

- Вот где Милимани! - ответил брат нашего друга Нонно.

Дети расступились. Среди пенистых волн на скалистой плите лежала маленькая девочка. Я подбежал и упал возле нее на колени. Она лежала неподвижно, с закрытыми глазами, мертвая. Ее личико было маленьким и совсем белым, а тело обгорело.

- Она погасила факел! -сказал брат нашего друга Нонно.

Я был в отчаянии. Милимани погибла из-за меня! Я страшно горевал. Ничто не радовало меня, ведь Милимани погибла из-за меня.

- Не горюй, - сказал брат нашего друга Нонно. - Милимани сама полетела навстречу огню, хотя знала, что крылья ее вспыхнут и сгорят.

- Да, но она погибла, - сказал я в отчаянии. Брат нашего друга Нонно взял ее маленькие обгорелые ручки в свои.

- Мы должны оставить тебя здесь одну, - произнес он. - Но прежде чем уйти, мы споем тебе нашу песню.

Все дети уселись на скалистой плите вокруг Милимани и запели ей песню, которую сами сочинили:

Милимани, наша сестренка,

Ты, сестренка, упала в волны,

Упала в волны с крылом обожженным,

Милимани, о Милимани!

Тихо дремлешь и не очнешься,

Не очнешься, не полетишь ты

Над темной водою с горестным криком...

- Теперь темной воды...