... а доходим до регулировщика.

- Сто восемьдесят четвертая еще не проходила. Какой-то саперный батальон недавно шел, а так вс° машины,- говорит регулировщик, немолодой уже, с рыжими жидкими усами и большими торчащими запыленными ушами.

Мы садимся в кузов разбитой машины и закуриваем. Солнце зашло, но еще светло. На западе, над Сталинградом, небо совсем красное, и трудно сказать, отчего это - от заходящего солнца или от пожара. Три черных дымовых столба медленно расплываются в воздухе. Внизу они тонкие, густые и черные, как сажа. Чем выше, они все больше расплываются, а совсем высоко сливаются в сплошную, длинную тучу. Она плоская и неподвижная, и хотя в нее поступают все новые и новые порции дыма, она не удлиняется и не утолщается. Вот уже более двух недель стоит она такая - спокойная и неподвижная над горящим городом.

А кругом золотые осинки на черном фоне, тонкие, нежные. По дороге проезжают машины. Останавливаются, спрашивают, как проехать на 62-ю переправу или хутор Рыбачий, и едут дальше. Дорога широкая, разъезженная, вся в ромбиках и треугольниках от шин. Трудно понять, где ее края и куда она заворачивает. Ощетинившийся указательный столб когда-то, должно быть, стоял на обочине. Сейчас он на самом фарватере, и кто-то на него уже наехал. Он накренился, и табличка с надписью `Сталинград - 6 км` указывает прямо в небо.

- Дорога в рай,- мрачно говорит Валега. Оказывается, он тоже ...

... ы по-прежнему увлекаются минометами. Бьют из `ишаков` по переправе, и долго блестит после этого Волга серебристыми брюшками глушеной рыбы.

Гудят самолеты - немецкие днем, наши `кукурузники` - ночью. Правда, у немцев тоже появились `ночники`, и теперь по ночам совсем не поймешь, где наш, где их. Мы роемся, ставим мины, пишем длиннейшие донесения. `За ночь сделано окопов стрелковых столько-то, траншей столько-то, минометных позиций, блиндажей, минных полей столько-то, потери такие-то, за это время разрушено то-то и то-то...`

На берегу у нас открываются мастерские. Два сапера, из хворых, крутят деревянный барабан, изготовляют спирали Бруно - нечто среднее между гармошкой и колбасой из колючей проволоки. Потом их растягивают на передовой перед окопами дивизионные саперы. Каждый вечер приходит взвод второй роты саперного батальона. Мои же ставят мины и руководят вторыми рубежами.

Работают на них так называемые `лодыри` - портные, парикмахеры, трофейщики и не получившие еще своего вооружения огнеметчики. Минированием занимается, конечно, Гаркуша и командир второго отделения Агнивцев, энергичный, исполнительный, но не любимый бойцами за грубость.

Лисагор по-прежнему деятелен и руглив. У него всегда какое-то неотложное задание командира полка: то склад обозно-вещевого снабжения построить, то оружейную мастерскую, то еще что-нибудь. Водкой от него несет, как из бочки, но держится, в общем, хорошо. ...

... что здесь делаете, Керженцев? - недовольно говорит она, заметив меня за шкафом.

- Клавдии Михайловне помогаю, товарищ капитан,- кротко отвечаю я,-бинты вот перематываю...

Она ничего не отвечает, моет руки и с полотенцем в руках подходит к раненому.

- Молодец. Придешь теперь через четыре дня. Посмотрим,- и щупает, хорошо ли лежат бинты.- А пулю на память забери. Дома покажешь.

Боец приподымается, тянется здоровой рукой за рубашкой и... Бог ты мой...

Седых...

Круглое с белесыми бровями, по-прежнему розовое даже после операции лицо его расплывается в такую очаровательную, сияющую улыбку, что я, забыв о костыле, на одной ноге подскакиваю к столу.

- Ну и молодчина. Седых...

Целуемся, радуясь друг другу, куда-то в уши.

- Керженцев, Керженцев, осторожнее все-таки,- слышу голос Веры Афанасьевны за спиной.- После операции все-таки...

- Хорош после операции... Чуть позвоночник мне не сломал от радости...

Потом мы сидим на моей койке и курим табак. Он мало изменился - такой же свеженький, ясный, только вместо пушка на щеках появились маленькие, реденькие еще, жесткие волосики. По-прежнему ковыряет ладонь. И в то же время появилось что-то новое, неуловимое, появляющееся после нескольких месяцев пребывания на фронте, какая-то внутренняя уверенность, спокойствие, может быть даже развязность. Возможно, это и есть обстрелянность - период возмужалости, юность всякого военного человека.

С...